Category: экономика

Category was added automatically. Read all entries about "экономика".

Уроки глобализма от Клауса Шваба

Бессменный президент Всемирного экономического форума в Давосе Клаус Шваб (Klaus Schwab) обычно находится в тени при освещении событий форума в мировых СМИ. Однако именно благодаря ему появился формат ежегодных собраний мировой экономической и политической элиты в Давосе.

Шваб – швейцарский экономист и бизнесмен. В первые годы своей карьеры он входил в состав правления ряда компаний, таких как The Swatch Group, The Daily Mail Group и Vontobel Holding. В последние годы на слуху более его общественная деятельность. Кроме Давосского форума, Шваб активно участвовал в работе ООН: был членом Консультативного совета ООН высокого уровня по устойчивому развитию и заместителем председателя Комитета ООН по планированию развития. Также Клаус Шваб входил в руководящий комитет Бильдербергского клуба.

Клаус Шваб родился в 1938 году в нацистской Германии в семье фабриканта. Его отец руководил компанией «Эшер Висс», которая была важной составляющей нацистской тяжёлой промышленности, создавая паровые турбины для промышленного производства. Семья Шваба избегала участия в войне, но стала невероятно богатой за как счет войны, так и последующих усилий по восстановлению Германии.

В 1971 году Шваб основал Европейский форум менеджмента, который проводил ежегодные встречи в Давосе (Швейцария). Здесь он пропагандировал свою идеологию «стейкхолдерного» капитализма, в рамках которой предприятия должны были быть вовлечены в более тесное сотрудничество с правительством и в целом рассматриваются как важные акторы глобальных преобразований, которые могут и должны вмешиваться в политику и общественные процессы.

Как отмечает австралийский журналист и исследователь Гарри Блутштейн, Шваб относится к когорте так называемых «новых глобалистов»: группе представителей транснационального капитала, которые в конце 1960-х решили, что им необходимо взять на себя прямую роль в содействии глобализации. Главной идеей стало освобождение бизнеса от «постоянного вмешательства со стороны своей озадаченной родины, суверенного государства», и поэтому «Новые глобалисты» работали над тем, чтобы «утвердить суверенитет рынков как основу глобализации».

«Решив, что "Новые глобалисты" нуждаются в официальной платформе для продвижения своих идей, Дэвид Рокфеллер создал Трехстороннюю комиссию, а Клаус Шваб основал Всемирный экономический форум. Эти бизнес-клубы успешно кооптировали членов политической элиты, и вместе они сформировали движущую силу политики, партнерства и программ, направленных на расширение границ рыночно ориентированной глобализации», – отмечает Блутштейн.

Существенную поддержку Швабу в его начинании оказали будущий премьер-министр Франции, переводчик на французский Фридриха Хайека, а тогда вице-председатель Европейской комиссии Раймон Барр и известный американский экономист Дж. К. Гэлбрейт. Активное взаимодействие с ООН также дало свои плоды.

Одним из первых ключевых спикеров Давосского форума на первом этапе был Отто фон Габсбург – наследник австрийского престола, один из основателей Пан‑европейского движения (вместе с Куденове-Калерги), ярый противник СССР в Холодной войне.

В 1987 году Шваб переименовал свой Европейский форум менеджмента во Всемирный экономический форум.

«Стратегические партнеры» Всемирного экономического форума – это группа из 100 глобальных организаций самого высокого уровня. В неё входят крупнейшие мировые банки, такие как Barclays, Bank of America, Credit Suisse, Deutsche Bank, Morgan Stanley и Standard Chartered Bank, которые приносят огромную финансовую мощь.

Партнёры ВЭФ – это такие крупные технологические и коммуникационные компании, как Huawei, Publicis, Omnicom, две глобальные коммуникационные компании Facebook и Google, крупнейшее мировое агентство новостей Thompson Reuters, AstraZeneca и Pfizer, разрабатывающие вакцины от COVID-19.

Из российских компаний в этом списке – «Сбер» и «Лукойл».

Давос превратился в важную международную площадку, где обсуждались не только экономические, но и политические и дипломатические инициативы.

«Призыв вице-канцлера Германии Ганса-Дитриха Геншера к миру в Давосе поверить на слово президенту СССР Михаилу Горбачеву, предлагавшему реформы, широко известен тем, что дал толчок окончанию холодной войны, распаду советского блока и объединению Германии. <…>

Неофициальная встреча, организованная Форумом, привела к началу Уругвайского раунда глобальных торговых переговоров, а позднее к созданию Всемирной торговой организации (ВТО). Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА) возникло в результате неофициальных переговоров в Давосе», – отмечает швейцарский журналист Петер Хульм.

Он также считает Шваба «самым нетипичным революционером» из Женевы, сравнивая его с Жаном Кальвином, Владимиром Лениным и Сергеем Нечаевым.

Так говорил Шваб

«COVID-19 ускорил наш переход к эпохе четвертой промышленной революции, – считает глава ВЭФ Клаус Шваб. – Мы должны сделать так, чтобы новые технологии в цифровом, биологическом и физическом мире оставались ориентированными на человека и служили обществу в целом, обеспечивая всем справедливый доступ к ресурсам… Мы должны декарбонизировать экономику, использовать то небольшое окно возможностей, которое пока еще открыто, и привести наше мышление и поведение в соответствие с законами природы».

Звучит бессмысленно и умиротворяюще. Но какой комплекс идей на самом деле стоит за этими словами? Для этого нужно обратиться к ключевым моментам библиографии Шваба.

Отличительной стороной мышления Шваба стало рассмотрение всех процессов в обществе с точки зрения интересов капитала и максимизации прибыли. Остальные внеэкономические аспекты общества уходили на второй план.

Например, в 1971 году в своей книге «Современное управление предприятием в машиностроении» (Moderne Unternehmensführung im Maschinenbau), он использовал термин «заинтересованные стороны» (die Interessenten), фактически переопределив человека не как гражданина, свободного индивида или члена сообщества, а как вторичного участника коммерческого предприятия.

Целью жизни каждого человека было заявлено «достижение долгосрочного роста и процветания».

Последние годы Шваб активно пропагандирует концепцию «четвёртой промышленной революции», написав на эту тему ряд книг. Одну из них, вышедшую в России ещё в 2016 году, рекомендовал не кто иной, как Герман Греф.

В своих работах Шваб говорит в частности об «уберизации» труда – освобождении капитала от издержек социальных выплат вследствие развития онлайн-платформ, распространении роботизации и алгоритмов, вытесняющих человека из сферы производства.

Шваб является энтузиастом такого рода технологических изменений, отмечая, что новые технологии имеют не только экономическое, но и политическое значение. Основатель ВЭФ мечтает о мире, где происходит «слияние технологий в физическом, цифровом и биологическом мирах», всем будет управлять искусственный интеллект, а вещи окажутся связаны через интернет.

«Биг дата», «интернет вещей», «цифровая экономика» и «цифровизация», все эти заклинания современных российских либералов, включая высокопоставленных (наподобие Германа Грефа, являются лишь повторением того, что уже говорил и написал Шваб. Кстати, Греф – член Совета попечителей Всемирного экономического форума.

Трансгуманизм и тотальный контроль

Конечно, всё это подаётся исключительно как «служение людям» или точнее «потребителям», как их любит определять Шваб. Однако, за словесной шелухой скрывается намерение установить новые формы контроля над «уберизированным обществом», где отсутствуют любые формы социальной солидарности. В частности, Шваб заявляет, что:

«Нужно «перестать возражать против того, чтобы предприятия наживались на использовании и продаже информации о каждом аспекте нашей личной жизни»,

«Озабоченность граждан неприкосновенностью частной жизни и установление ответственности в деловых и правовых структурах потребует корректировки мышления»,

«По мере расширения возможностей в этой области будет возрастать соблазн правоохранительных органов и судов использовать методы определения вероятности преступной деятельности, оценки вины или даже возможного извлечения воспоминаний непосредственно из мозга людей. Даже пересечение национальной границы может в один прекрасный день потребовать подробного сканирования мозга для оценки риска для безопасности человека».

И с завидной настойчивостью господин Шваб повторяет одну и ту же мысль: человек в «Четвёртой промышленной революции» отменяется.

«Умопомрачительные инновации, вызванные четвертой промышленной революцией, от биотехнологии до искусственного интеллекта, заново определяют, что значит быть человеком»,

«Будущее поставит под сомнение наше понимание того, что значит быть человеком, как с биологической, так и с социальной точки зрения»,

«Уже достижения в нейротехнологиях и биотехнологиях заставляют нас задуматься о том, что значит быть человеком»,

«Некоторые из нас уже чувствуют, что наши смартфоны стали продолжением нас самих. Сегодняшние внешние устройства – от носимых компьютеров до гарнитур виртуальной реальности – почти наверняка станут имплантируемыми в наше тело и мозг. Эксоскелеты и протезирование увеличивают нашу физическую силу, а достижения в нейротехнологиях повышают когнитивные способности. Мы сможем лучше манипулировать как своими собственными генами, так и генами наших детей. Эти достижения поднимают глубокие вопросы: Где мы проводим границу между человеком и машиной? Что значит быть человеком?».

В такой ситуации, по мнению Шваба, мир разделится на победителей и проигравших, неравных «онтологически»:

«Онтологическое неравенство отделит тех, кто приспосабливается, от тех, кто сопротивляется – материальных победителей и проигравших во всех смыслах. Победители могут даже извлечь выгоду из той или иной формы радикального улучшения человека, порожденного определенными сегментами четвертой промышленной революции (например, генной инженерией), чего проигравшие будут лишены», – подчёркивает глава ВЭФ.

Киборгизация, «умные тату», чипирование – всё это рассматривается Швабом как неминуемые составляющие «четвертой промышленной революции». Той самой, к которой мы стали, по его словам, ближе из-за COVID-19, и которая, по его же словам, требует «системного управления человеческим существованием». А такое управление может быть только глобальным.

Мир, находящийся на пороге столь масштабных изменений, может и восстать, отказаться от киборгизации, контроля искусственного интеллекта и других радостей постчеловеческого мира. Но Шваб непреклонен: именно такого поворота нужно избежать.

Он с опасением следит за антиглобалистскими и популистскими движениями в мире, особенно французскими «Жёлтыми жилетами». По его словам, для успеха глобализационного проекта «миру не хватает последовательного, позитивного и общего нарратива, в котором излагались бы возможности и проблемы четвертой промышленной революции, который необходим для того, чтобы избежать негативной реакции народа.

В свете рассуждений Шваба о глобальном постчеловеческом будущем, довольно зловеще звучит его утверждение: «Многие спрашивают, когда мы, наконец, сможем вернуться к нормальной жизни. Если вкратце: никогда!».

«Мир больше не будет прежним, капитализм примет иную форму, у нас появятся совершенно новые виды собственности, помимо частной и государственной. Крупнейшие транснациональные компании возьмут на себя больше социальной ответственности, они будут активнее участвовать в общественной жизни и нести ответственность ради общего блага» – утверждает Шваб в своей новой книге «COVID-19: великая перезагрузка».

Основной посыл в целом тривиальный: больше власти и денег для ТНК, меньше свободы и больше контроля для граждан, которые могут оказаться «не готовы» к серьёзным изменениям. «Национальному государству места не останется», – добавляет Шваб открытым текстом.

«Молодежь» Шваба

Показательно, что эти идеи разделяет не только президент Всемирного экономического форума. Так, на сайте ВЭФ можно найти описание будущего (2030 года) от Иды Аукен – бывшего министра окружающей среды Дании (2011-2014 годы). Она является членом датского парламента от Социал‑либеральной партии и председателем парламентского комитета по климату и энергетике.

Внимания заслуживает тот факт, что Аукен стала (как сообщает ВЭФ) «первым датским политиком, выбранным в качестве Молодого глобального лидера Всемирного экономического форума, а также была избрана одним из 40 наиболее перспективных молодых лидеров в возрасте до 40 лет в Европе». «Молодые глобальные лидеры» – это ещё одна организация, основанная Клаусом Швабом в 2004 году. Её цель – воспитание нового поколения глобалистски мыслящих политиков.

В описании 2030 года от Иды Аукен она восхищается «новым миром», где она не владеет не только автомашиной или собственным жильём, но даже одеждой. Продукты превратились в услуги (нет ничего своего, но все можно заказать или одолжить у бизнеса). Зато как по мановению волшебной палочки вдруг очистился воздух и вода, работают роботы, а люди проводят время в креативных удовольствиях.

«Меня больше всего беспокоят все люди, которые не живут в нашем городе. Те, кого мы потеряли по дороге. Те, кто решил, что этого стало слишком много, всех этих технологий. Те, кто чувствовал себя устаревшим и бесполезным, когда роботы и ИИ взяли на себя большую часть нашей работы. Те, кто расстроился из-за политической системы и повернулся против нее. Они живут другой жизнью за пределами города. Некоторые сформировали малообеспеченные сообщества. Другие просто остались в пустых и заброшенных домах в маленьких деревнях XIX века.

Время от времени меня раздражает то, что у меня нет настоящего уединения. Нет места, куда я могу пойти и не попасть в поле зрения камер. Я знаю, что где-то все, что я делаю, думаю и о чём мечтаю, записывается. Я просто надеюсь, что никто не будет использовать это против меня.

Но в общем, это хорошая жизнь. Гораздо лучше, чем тот путь, по которому мы шли, где стало так ясно, что мы не сможем продолжать жить по той же модели роста. У нас происходили все эти ужасные вещи: болезни, связанные с образом жизни, изменение климата, кризис беженцев, деградация окружающей среды, полностью переполненные города, загрязнение воды, загрязнение воздуха, социальные беспорядки и безработица. Мы потеряли слишком много людей, прежде чем поняли, что можем делать все по‑другому», – заканчивает описание общества будущего «Молодой лидер».

В списках нынешних участников и выпускников программ «Молодых лидеров» ВЭФ сотни депутатов разных уровней, топ-менеджеров инвестиционных компаний, известных актёров и спортсменов.

Например, Марк Цукерберг, создатель Facebook и Сергей Брин (Google), нынешний премьер-министр Новой Зеландии Джасинда Арден (попала в программу в 2014-м, возглавляя «Международный союз молодых социалистов»), Леонардо ди Каприо и Джек Ма.

Выборка «молодых лидеров» в регионе Евразии выдаёт среди прочих следующих персон:

Кирилл Дмитриев. Генеральный директор Российского фонда прямых инвестиций;
Александр Ивлев. Управляющий партнер аудиторско-консалтинговой компании Ernst&Young по странам СНГ (В 2007 году Всемирный экономический форум включил Александра в список Young Global Leaders; в 2009 году он вошел в «Первую сотню» резерва управленческих кадров, находящихся под патронатом Президента Российской Федерации);
Игорь Шевченко. Бывший министр экологии Украины, фигурант коррупционных скандалов;
Рубен Варданян. Российский миллиардер, один из основателей проекта «Сколково»;
Толкунбек Абдыгулов. Председатель Национального банка Кыргызстана;
Мамука Бахтадзе. Бывший премьер-министр Грузии;
Каха Каладзе – мэр Тбилиси.

«Большая перезагрузка» и её друзья

После знакомства с биографией Клауса Шваба, его высказываниями, ознакомления с усилиями по построению масштабной глобалистской сети, заявления Всемирного экономического форума относительно пандемии COVID-19 выглядят не столь безобидно, как может показаться на первый взгляд.

«Каждая страна, от Соединенных Штатов до Китая, должна участвовать в этом процессе, и каждая отрасль промышленности, от нефти и газа до технологий, должна быть преобразована. Короче говоря, нам нужна большая перезагрузка капитализма», – отмечается в заявлении ВЭФ.

По мнению руководства форума, «одна из положительных сторон пандемии заключается в том, что она показала, как быстро мы можем радикально изменить наш образ жизни. Почти мгновенно кризис заставил предприятия и отдельных людей отказаться от практики, которая долгое время считалась крайне необходимой».

Также, отмечают глобалисты, хорошо, что «население демонстрирует готовность идти на жертвы». Для этого, по мнению ВЭФ, понадобится усиление глобального взаимодействия и более сильные правительства.

Однако в отношении кого эти правительства должны проявлять силу? Вряд ли это крупный бизнес, так как тут же ВЭФ отмечает, что весь процесс потребует «участия частного сектора на каждом этапе пути». Значит, сила будет применяться в отношении граждан, малого бизнеса и всех тех, кто не впишется в «четвёртую промышленную революцию» и новую «экологичную экономику». Очень похоже на Эммануэля Макрона, продолжившего ликвидацию социальных гарантий для французов с одновременным усилением полицейской составляющей государства.

Смысл большой перезагрузки (в экономической плоскости) в «координированном» изменении правил игры на глобальных рынках и перераспределении национальных инвестиций по планам, прописанным ВЭФ для построения «экологичной экономики». В политической и социальной – во всё той же «четвёртой промышленной революции», издержки которой отлично описал ранее сам Шваб.

Показательно, кто поддержал эту идею в России. Программный директор клуба «Валдай» Олег Барабанов, пугая читателей «глобальной катастрофой», заявил, что надо срочно переводить человечество на «зелёные рельсы»:

«Лучше уж "Большая перезагрузка" (пусть и затратная), чем антиутопия ожидания новой катастрофы», – пишет научный руководитель Европейского института МГИМО (с 2015 года), профессор РАН, начинавший свой путь в научной и общественной деятельности, в том числе и с сотрудничества с Фондом Сороса. Не стоит много говорить о том, что Джордж Сорос – постоянный участник ВЭФ.

https://katehon.com/ru/article/klaus-shvab-globalist-transgumanist-revolyucioner

Елисеев - Глобальный тоталитаризм Мегаполии

Как оказалось, «с системой наблюдения в «умных городах» все оказалось намного хуже, чем кто-либо мог предполагать. Издание The Globe And Mail проанализировало попавший к ним документ, именуемый «Желтой книгой», где описана концепция так называемых «умных городов», создаваемых дочерней компанией Google — Sidewalk Labs. В книге предлагается создание сообщества, в котором смогут проживать 100 000 человек на участке площадью до 1000 акров… The Globe and Mail также пишет, что умные города Sidewalk Labs будут внедрять многоуровневую систему социального кредита, которая вознаграждает определенных людей и наказывает тех, кто хочет остаться анонимным. Анонимные пользователи не смогут получить доступ ко всем услугам района, им не будут доступны услуги автоматизированного такси, а некоторые магазины не будут принимать наличные». («Как крупные корпорации будут строить «надзорный капитализм» через систему «умных городов» : http://tv-den.ru/2019/11/12/kak-krupnye-korporacii-budut-stroit-nadzornyj-kapitalizm-cherez-sistemu-umnyh-gorodov/)
Collapse )

Нейроэкономика

Нейроэкономика, или нейробиология принятия решений, — это новая дисциплина, точнее, раздел нейробиологии, который пытается понять нейробиологические основы принятия решения. В нейроэкономике экономисты, биологи, нейробиологи, психологи совместными исследованиями пытаются объяснить природу и причину возникновения тех или иных решений, причину тех или иных наших склонностей, например иррационального поведения и иррациональных решений.

Любопытно, что нейроэкономика возникла в исследованиях животных в ранних 2000-х годах, причем первые нейроэкономические исследования были проведены исследователем принятия решений у обезьян, выдающимся нейробиологом Уильямом Ньюсомом в США. Он изучал простые решения, например обезьяна должна была перевести взгляд влево или вправо. Оказалось, что нейроны, отвечающие за это решение, прекрасно описываются фундаментальной моделью, так называемой диффузионной моделью принятия решения, разработанной математическими психологами. В двух словах: эта модель предполагает, что, выбирая между двумя альтернативами, мы аккумулируем информацию в пользу альтернативы А или альтернативы Б; когда доказательства в пользу одной из альтернатив достигают некого порога, мы принимаем то или иное решение.

Оказалось, что, если мы следим за активностью нейронов, активность нейронов вполне описывается этой моделью, то есть нейрон, принимающий решение, постепенно увеличивает свою активность, частоту разрядов в секунду, достигает порогового значения, и в этот момент мы точно знаем, какое решение примет обезьяна. Более того, влияя на этот нейрон, мы можем повлиять на это простое, элементарное решение обезьяны. В тот момент оказалось, что мы можем применять к нейронам некие модели принятия решения, то есть нейробиологи открыли для себя новый пласт исследований процессов принятия решения и нейронов, отвечающих за эти процессы. Нейробиологи были восхищены этими возможностями, некоторые из них, например Пол Глимчер, один из основателей, человек, предложивший термин «нейроэкономика», оставил на время лабораторные исследования и пошел изучать экономику, модели принятия решения в экономике. Оказалось, что мы можем синтезировать экономические, психологические и биологические теории вместе, чтобы объяснить и предсказать или даже повлиять на решение человека или животного.

На мой взгляд, прорыв нейроэкономики был связан с исследованием Брайана Кнутсона (он является профессором Стэнфордского университета), который показал, как в мозге кодируются ценности принятия решений. Он предложил очень простую исследовательскую парадигму: испытуемый должен был вовремя нажать на кнопку, при этом на экране ему предъявлялись некоторые ключи, информация, говорящая о том, какую сумму денег он может получить при правильном выполнении задания. Грубо говоря, он мог получить ничего, 0 долларов, 20 центов, 1 доллар, 2 доллара, 5 долларов. Оказалось, что существуют области мозга, которые кодируют ожидаемую ценность решения, активность там пропорциональна вознаграждению, которое ожидает получить человек. Это, казалось бы, тривиальное наблюдение связало нейробиологию с экономикой, потому что в экономике ценности, вернее, субъективные ценности или полезности, — это ключевое понятие для теории принятия решений. Согласно популярным экономическим теориям принятия решения, например, человек выбирает между двумя опциями, выбирая опцию с максимальной ожидаемой полезностью или субъективной ценностью этой опции.

Таким образом, если мы понимаем, как кодируется ценность, если мы можем обнаружить для вас субъективную ценность той или иной опции, мы можем предсказать ваше решение — вы выберете опцию с наибольшей субъективной ценностью.

Оказалось, что нейробиология дала экономистам некие средства заглянуть в мозг и непосредственно посмотреть на внутренние ценности при принятии решения.

Почему это важно? В экономике существует две фундаментальные теории ценности при принятии решения — это ординальная ценность и кардинальная ценность. Теория кардинальной ценности предполагает, что мы можем каждой из опций присудить свою ценность и выбираем опцию с максимальной ценностью, причем эта ценность может быть характеризована абсолютными цифрами. Например, вы выбираете между двумя гамбургерами: гамбургер номер один имеет субъективную ценность 10, второй гамбургер имеет субъективную ценность 15, поэтому вы выбираете гамбургер с максимальной ценностью.

Оказалось, что мы не можем современными средствами достучаться, оценить эти кардинальные ценности. Как вы можете в абсолютных единицах оценить ваши предпочтения к Баху и к гамбургеру? Скорее, то, что вы можете сделать, — оценить относительное предпочтение. Например, сейчас вы голодны, умираете от голода, поэтому предпочтете в эту минуту съесть гамбургер, но, если вы сыты и вы меломан, вы предпочтете послушать Баха. Поэтому экономисты абсолютно эксклюзивно пользуются относительными ценностями, так называемыми ординальными ценностями — я предпочитаю одну опцию больше, чем другую. У экономистов существует шутка. Представляете себе такого кондового экономиста, идущего по улице, его встречает знакомый и спрашивает: «Как поживает твоя жена?» Экономист отвечает: «Относительно чего? Относительно умершей тещи она, может, и неплохо себя чувствует, а относительно, скажем, жены декана моего факультета — весьма плохо».

Экономисты абсолютно эксклюзивно пользуются относительными ценностями. Нейробиологи дали экономистам возможность заглянуть в так называемые кардинальные ценности, в абсолютные ценности, для нейробиолога ценность принятия решения — это суммарная активность нейронов мозга.

Следующим важным этапом развития нейроэкономики стали исследования Антонио Дамацио. Он изучал пациентов с разрушениями в орбитофронтальной коре — эта область находится над глазами. Оказалось, что исследованная группа пациентов обладала высоким IQ, выше среднего, то есть это были очень интеллектуальные люди, но у них были разрушены эти области мозга, и эти люди принимали очень странные решения. Например, они инвестировали в компании, которые разорялись, вновь и вновь инвестировали в эти компании, эти люди зачастую теряли работу, имели проблемы в семье, с друзьями. Антонио Дамацио часто характеризует проблемы такого человека с высоким интеллектом, но с нарушениями в орбитофронтальной коре примером выбора места встречи в ресторане с друзьями. Для нас это очень простая задача — где встретиться: вам нравится этот ресторан или это кафе, мне тоже нравится, так давайте встретимся именно там. Пациент с нарушениями в орбитофронтальной коре начинает бесконечный рациональный поиск альтернатив: давайте встретимся на Арбате, да, но, возможно, в этом ресторане дороговато, может быть, встретимся в другом месте, в Китай-городе, но там очень медленно обслуживают, может быть, в третьем месте, но там неважная кухня. Он начинает бесконечный перебор альтернатив. Это гиперрациональный человек, который не может принять быстрое оптимальное решение. Оказалось, что орбитофронтальная кора важна для интеграции информации об альтернативах, о наших воспоминаниях об этой альтернативе, наших эмоциональных ощущениях об этой альтернативе. Орбитофронтальная кора интегрирует информацию за и против решения, и люди с нарушениями в этой области, несмотря на высокий коэффициент интеллекта, не могут принимать оптимальные решения.

И наконец, на мой взгляд, финальное направление исследований, которое сформировало нейроэкономику, — это исследование, проводимое в Калифорнийском технологическом университете по изучению префронтальной коры — это лобные области коры. Оказалось, что они способны вовлекаться и отвечать за самоконтроль. Многие из нас должны контролировать свое поведение, свои внутренние ценности. Те из нас, кто пытается бороться за свой вес, знают, что иногда надо устоять перед очень привлекательным решением — съесть что-нибудь сладкое и вкусное. Оказалось, что эти области отвечают за самоконтроль. Влияя на эти области, можно влиять на самоконтроль человека. Например, эти области особенно активны у людей, которые устойчиво находятся на диете, могут противостоять соблазну. И оказалось, что эти области влияют на те области, которые я упомянул: на орбитофронтальную кору и на области, связанные с нейромедиатором допамином, кодирующим ценности.

То есть самоконтроль может модулировать ценности, кодируемые в других областях мозга.

В целом для нейроэкономистов процесс принятия решения складывается в каскад процессов вовлечения разных областей мозга, кодирующих ценности, интегрирующих аргументы за и против того или иного решения, ценности могут модулироваться префронтальной корой, связанной с самоконтролем, потому что эта область интегрирует наше решение в долгосрочные планы. То есть для нейроэкономистов наше решение суть активность некой сети нейронов нашего мозга.

Когда возникла эта область, влиятельный журнал Economist опубликовал статью под провокационным названием «Нужен ли экономисту мозг?». И эта статья означает некую современную тенденцию экономистов все больше обращать внимание на то, как работает мозг. Если вы заглянете в популярные книги экономистов, обнаружите много ссылок на нейробиологию.

В целом на сегодняшний день возникает новая область знаний на границе нейробиологии, экономики, психологии, эволюционной теории, пытающаяся объяснить наше принятие решений как активность нашего мозга, объяснить некие эволюционные тенденции в нашем поведении, найти сходство при принятии решений человеком и животными, с которыми мы разошлись миллионы лет назад, понять, как на наше решение влияют гены, гормоны, то есть создать некую интегративную новую теорию принятия решения.

https://postnauka.ru/video/51488

Как Даниэль Канеман придумал поведенческую экономику

Даниэль Канеман вошел в историю экономической науки как нобелевский лауреат и как создатель нового направления исследований в экономике, которое впоследствии получило название «поведенческая экономика». Что же такого революционного, нового смог привнести ученый, который, в общем-то, даже экономистом не являлся — он был прежде всего когнитивным психологом.

История началась в 1979 году, когда в престижном экономическом журнале «Эконометрика» появилась статья Даниэля Канемана и его коллеги Амоса Тверски, который, к сожалению, не дожил до вручения Нобелевской премии. В статье они рассказывали о своем исследовании, о серии простых и элегантных экспериментов, которые проверяли на жизнеспособность экономическую теорию рационального выбора. Исследователи задали в этой работе вопрос: как человек в реальности — не абстрактный Homo economicus, который является ключевой фигурой в стандартной экономической теории, а реальный человек — делает выбор в условиях риска и неопределенности? Ученые провели очень простые эксперименты, лотереи на выбор с гарантированным исходом, и они смотрели, как человек принимает решения. Канеману и Тверски удалось показать с помощью этих экспериментов, что человек принимает нерациональные решения, 80–90 % людей не следуют рациональному выбору.

Надо сказать, что в экономической теории понятие рациональности очень специфическое. Оно расходится с нашим бытовым понятием рациональности. Это набор определенных аксиом, которые постулируют, как мы делаем выбор: что мы знаем все альтернативы, что мы можем их проранжировать, сравнить с учетом всей информации о каждом выборе и, наконец, что мы математически оцениваем выгоду от каждого варианта. И если это, например, альтернатива в условиях риска и неопределенности, то мы делаем соответствующие подсчеты, которые соответствуют теории вероятности.

Представьте какой-то вероятностный исход: например, вы можете выиграть 4000 рублей с вероятностью 80 % или ничего не выиграть с оставшимися 20 % вероятности — это первая альтернатива. И на другой чаше весов гарантированный исход — 3000 рублей. Как бы вы оценивали первую альтернативу? В рамках стандартной экономической теории человек должен оценить ожидаемый выигрыш, перемножить с исходами вероятности и получить 3200 рублей, сравнить с другой альтернативой и сказать: «О! 3200 лучше, чем 3000, выбираю вот этот вариант».

Но в жизни оказывается, что люди, конечно же, не считают таких вероятностей. Они как-то по-другому оперируют в голове этими исходами, сравнивают по-другому. И как выяснилось в рамках данного примера, люди выбирают гарантированный исход. Это получило название certainty effect — можно перевести как «эффект определенности», который говорит о том, что люди предпочитают гарантированный исход, даже если он в принципе позволяет выиграть меньше, чем вероятностная альтернатива. То есть синица в руках лучше, чем журавль в небе.

Самое интересное начинается дальше, когда ситуация переворачивается и результаты становятся другими, если мы формулируем их уже в терминах проигрыша. Те же самые цифры, те же самые вероятности, только говорим, что либо вы можете гарантированно потерять 3000 рублей, либо есть вероятностная альтернатива: если не повезет, вы потеряете 4000 рублей из вашего кошелька, а если повезет, то ничего не потеряете. И тут мы видим, что результаты зеркально меняются. И большинство людей, уже 90 %, выбирают рисковую альтернативу, которая может привести с большой вероятностью к большим потерям. Канеман и Тверски назвали этот эффект «неприятие потерь».

Почему это является отклонением от стандартной экономической теории? В первом случае мы предпочитали не рисковать, а тут вдруг внезапно абсолютно те же цифры, тот же расклад, но мы уже предпочитаем рисковать. То есть отношение к риску у человека меняется. Такого быть не должно. Я уже не говорю о том, что теория вероятности тоже не соответствует нашему выбору.

Эти абстрактные лотереи получили в статье Канемана и Тверски название prospects, что в переводе с английского можно перевести как шанс, возможность. И в честь этого и сама теория получила название prospects theory — теория перспектив (в русском варианте устоялось такое название). Нужно понимать, что это не абстрактные математические задачки, которые решаются людьми в эксперименте и не имеют никакого отношения к жизни. На самом деле параллели можно найти со многими ситуациями и решениями, которые нам приходится принимать каждый день. Например, заплатить за билет или попытать удачу и проскочить зайцем в каком-нибудь транспорте. Или, например, оплатить парковочное место или тоже попытать удачи. Или опять же купить какой-нибудь страховой продукт или рискнуть и надеяться, что нам повезет и ничего плохого не случится.

И дальше этот феномен неприятия потерь ведет нас глубже в понимание, почему, например, в некоторых странах страховые продукты являются традиционным продуктом, который всегда покупается, а, например, в нашей стране это непопулярный продукт. Мы видим как раз то самое смещение, те 80–90 % людей, которые говорят: «Я лучше рискну. Вдруг ничего плохого не произойдет, и я ничего не потеряю». И становится понятно, что важную роль играет социально-культурный контекст, то есть традиции. Когда на Западе люди уже привыкли покупать страховые продукты и у них даже вопроса не стоит, как повести себя в этой ситуации, в России такой культуры нет, и мы эту задачку решаем каждый раз заново. И тогда, конечно, эффект неприятия потерь в полной красе влияет на наш выбор.

Мы видим, что с помощью поведенческой экономики, которая изначально не отвечает на вопрос, почему мы себя так ведем, почему имеет место то или иное отклонение от рационального поведения, другие социальные науки, будь то социология или культурология, биология или нейробиология, эволюционная биология, подключаются к ответу на эти вопросы. И одно из достижений исследований Канемана и Тверски как раз заключается в том, что они позволили перебросить этот мостик между экономикой, которая всегда была таким обособленным направлением, обособленной наукой со своими правилами, со своими моделями, подходами, очень математизированная, в другие социальные науки и положить начало междисциплинарным исследованиям.

Конечно, эта статья произвела эффект разорвавшейся бомбы. Потому что ни много ни мало этими простыми экспериментами Канеман и Тверски подложили бомбу под фундамент экономической стандартной теории. То есть они буквально сказали, что ваше представление о том, как человек делает выбор, несостоятельно, оно неверно. А эта теория лежит в основе всех моделей стандартной экономической теории. То есть это означает, что все остальные модели тоже не работают или, по крайней мере, работают не всегда. И это, конечно, был ощутимый удар в самое сердце экономистов, которые обрушились с волной критики на Канемана и Тверски.

Оценивая вклад Канемана в развитие нового исследования в экономике на стыке с психологией, можно задаться вопросом: неужели никто до этого не полагал, что человек нерационален, что у него есть эмоции, что что-то его отклоняет от холодного, трезвого, взвешенного, расчетливого мышления? Конечно, такие люди были. И Адам Смит, и Джон Мейнард Кейнс, и Герберт Саймон — все они говорили, что человек не так рационален, как кажется, и что нужно это учитывать в моделях. Но кроме перечисления того, как разные факторы могут влиять на принятие нашего решения, дело дальше не шло. Было непонятно, как это смоделировать, как учесть, как это прогнозировать.

И достижение Канемана и его коллеги Тверски заключается ровно в том, что они показали, что человек не просто нерационален, а он нерационален систематически, в определенных условиях, в определенном контексте и определенным образом. И показали, что это 70–80 % людей, то есть значительное количество, которое определенным образом отклоняется от рационального поведения. И это не значит, что у нашего мозга нет никакой логики и неизвестно, как мы себя поведем в каждой ситуации. В том-то и дело, что у мышления есть какая-то своя особенная логика. И мы с помощью экспериментов можем понять или, по крайней мере, установить достоверно, какие паттерны, образцы этого поведения, отклонения от рационального поведения вообще существуют, как мы ведем себя в определенных контекстах.

Это самое важное, что показал Канеман. И на основании этих идей на самом деле стало возможным построение следующего этажа в здании поведенческой экономики, которая уже показала, как применить к реальной жизни, к реальной экономике, к реформам, к прогнозированию все эти эффекты и находки, которые получили Канеман и Тверски в своих работах. И как это реализовать, как применять знание поведенческой экономики к социально-экономической политике и ко всем областям экономики, с успехом показали Ричард Талер и его соавтор Касс Санстейн в своей книге «Nudge», за что, собственно, Ричарду Талеру и дали Нобелевскую премию в 2017 году.

Сейчас Даниэль Канеман занимается несколько другими вещами, а именно исследованиями счастья — категория, казалось бы, совсем неэкономическая. Но на самом деле возникает много вопросов, как удовольствие от жизни связано с доходом, или местоположением, или даже благоустроенностью страны, с такими экономическими категориями, как ВВП, например. И оказывается, что все не так очевидно и тривиально в этом вопросе. И более того, люди сами не знают, что им приносит то самое удовлетворение жизнью. На пути к счастью лежат когнитивные искажения, когнитивные ловушки. И надо сказать, что исследования этого проживания и опыта, пускай это будет проживание и ощущение от сервиса, например, в каком-нибудь банке, или ощущения во время туристической поездки, или ощущения на протяжении всей нашей жизни, сейчас становятся трендом. Так что можно сказать, что Канеман опять на переднем крае науки.

Подводя итоги и оглядывая научный путь Даниэля Канемана, я бы сказала, что это такая прекрасная, благородная траектория: вы начинаете с изучения несовершенства человека, его особенностей, которые приводят к его уязвимости, к возможностям им манипулировать, но при этом остаетесь на стороне добра и не создаете каких-то инструкций, как использовать это во вред человеку, заработать на нем побольше, а, напротив, думаете о том, как сделать его более счастливым. Это, конечно, вызывает уважение и искреннюю симпатию к этому человеку. И можно сказать, что Даниэль Канеман действительно стал героем экономической науки.

https://postnauka.ru/video/86552

Деньги из ничего?

Бывший генеральный директор платежной системы Бидд Харрис считает, что первая криптовалюта до сих пор существует только за счет «неверно информированных покупателей», которых затягивает «спираль жадности»
Биткоин не имеет случаев реального использования, из-за высоких колебаний курса он не может быть достойным хранилищем средств, а его реальная стоимость равна нулю, считает основатель и бывший генеральный директор PayPal Билл Харрис. Об этом он рассказал в интервью изданию Recode. Специалист отметил, что криптовалюта — мошенничество, цена которого растет по схеме «pump and dump» (когда курс искусственно завышается спекулянтами, чтобы продать актив по неоправданно высокой цене).

Бизнесмен считает, монета не может использоваться в качестве средства оплаты из-за высоких комиссий за транзакции, которые проходят довольно долго. Помимо этого, первая криптовалюта не имеет «справедливой» или какой-либо другой реальной стоимости, цена основывается только на том, что люди верят в нее. Биткоин втягивает «неверно информированных покупателей» в «спираль жадности», считает Харрис. Он также отметил потенциал монеты в использовании ее преступниками для отмывания денег или уклонения от уплаты налогов, а майнинг негативно влияет на окружающую природу.

«В какой разумной вселенной возможно, что кто-то выпустит скрипт (или просто анонсирует выпуск) — и создаст из воздуха миллионы долларов?», — задается вопросом бывший генеральный директор PayPal.

Подробнее на РБК:
https://www.rbc.ru/crypto/news/5ae031689a7947137aee5d73?utm_source=top&utm_medium=interest&utm_campaign=5ae031689a7947137aee5d73

Комментарий.
"цена основывается только на том, что люди верят в нее". Также устроены и все обычные деньги и даже все идеи вплоть до научных.
"и создаст из воздуха миллионы долларов" - из ничего создано все и мы просто повторяем этот "фокус".

Дугин - Экономическая личность

Личность и индивидуум: разграничение понятий

Концепция «тотального труженика», как истоковой фигуры истории экономики, может быть дополнена формулой «экономическая личность». Экономическая личность и есть тотальный (интегральный) труженик. В этом случае в центре внимания стоит личность в ее антропологической интерпретации (прежде всего во французской школе Дюркгейма-Мосса[1] и последователей Ф. Боаса в США[2]). Здесь личность (la personne) противопоставляется индивидууму (l’individu), поскольку личность есть нечто социальное, общественное, комплексное и искусственно созданное, в отличие от индивидуума, представляющего собой атомарную данность отдельного человеческого существа без каких либо дополнительных характеристик.

Индивидуум есть продукт вычитания личности из человека, результат освобождения человеческой единицы от любых связей и коллективных структур. Личность состоит из пересечения различных форм коллективной идентичности, которые можно представить как роли (в социологии) или как филиации (в антропологии). Личность существует и имеет смысл только в отношениях с обществом. Личность - это совокупность функций, а также результат осознанного и осмысленного творчества человеком своей идентичности. Личность никогда не данность; это – процесс и задание. Личность постоянно строится, и в ходе этого строительства учреждается, упорядочивается или напротив, разрушается и хаотизируется окружающий мир.

Личность представляет собой пересечение многочисленных идентичностей, каждая из которых относится к виду, то есть включает в себя неопределенно большое количество личностей, как их аспекты.

Конкретная личность есть комбинация этих филиаций (видов), всякий раз представляющая собой нечто оригинальное – так как число возможностей внутри каждого вида и тем более сочетаний этих возможностей неограниченно.

Так люди пользуются одним и тем же языком, но произносят с его помощью множество разнообразных дискурсов, которые не столь оригинальны (как кажется подчас самому человеку), но и не столь предсказуемо рекуррентны, как в случае машины или даже сигнальной системы животных видов. Также личности состоят из наложения возрастных, гендерных, социальных, этнических, религиозных, профессиональных, классовых и прочих идентичностей, каждая из которых имеет свою структуру.

Таким образом личность есть пересечение структур, чья семантика определяется структурным контекстом.

Индивидуум - это продукт внешнего наблюдения за человеческой особью, где личностный аспект либо не ясен, либо вообще снят. Индивидуум мыслится в отрыве от структур и филиаций и фиксируется лишь на основании его фактического телесного наличия, реактивной нервной системы и способности к автономному движению. В определенном смысле индивидуум как концепт лучше всего понятен в бихевиористской теории: в ней личность подвергается операции «помещения в черный ящик» (the person is black-boxed), а то, что вступает в интеракции с окружающей средой, и есть индивидуум в его примарном эмпирическом состоянии.

Однако если эмпирически индивидуум вполне реалистичен, то как метафизический концепт он чисто нигилистичен. Бихевиоризм утверждает, что ему ничего не известно о содержании «черного ящика», и более того - что он этим содержанием не интересуется. В принципе, это логический вывод из американской философии прагматизма. Но то, что содержание «не интересно», не значит, что его нет. Это очень важно: чистый прагматизм, отказываясь интересоваться структурой личности, все же поступает скромно и не делает из этого никакого вывода об онтологии того, что находится в «черном ящике». Поэтому американский прагматизм является индивидуализмом лишь отчасти – в эмпирическом аспекте.

Радикальный индивидуализм имеет иные – чисто английские – корни и сопряжен с идеей элиминации всех филиативных линий.

Иными словами, индивидуализм строится на осознанном и последовательном уничтожении личности, на ее отрицании и на предании этому отрицанию метафизического и морального статуса: уничтожение личности есть движение к «истине» и «благу», что означает «к истине индивидуума» и к «благу для индивидуума».

Здесь мы видим границу между безразличием и ненавистью: американский прагматизм просто безразличен к личности, в то время как английский либерализм и его универсалистские и глобалистские производные ее ненавидят и стремятся уничтожить. Цель -превращение индивидуума из пустого концепта, получаемого путем вычитания, в нечто действительное, в чем физическая отдельность единичного существа сомкнулась бы со стихией метафизической бездны (получаемой из ликвидации личности и всех структур, ее обосновывающих).

Экономика личности

После этого пояснения легко применить оба понятия – личность и индивидуум—к экономике. Интегральный (тотальный) труженик – это именно экономическая личность, а не экономический индивидуум. Здесь интегральность, которую мы характеризуем как соединение производства и потребления и собственность на средства производства, дополняется важнейшей характеристикой: включенностью к общественные структуры, имеющие органическую природы. Интегральный труженик живет (в том числе, производит и потребляет) в историко-культурной среде, которая и предлагает ему филиативный набор коллективных идентичностей. Этот набор предопределяет его язык, род, фратрию, место в системе родства[3] (К. Леви-Стросс), гендер, религию, профессию, принадлежность к тайному обществу, связь с пространством и т.д. В каждой из структур человек занимает определенное место, наделяющее его соответствующей семантикой.

И именно этим и определяется его хозяйственная деятельность. Труженик (прежде всего крестьянин) трудится не просто для выживания или обогащения, но еще по многим другим – и гораздо более важным – мотивам, вытекающим из структур, формирующих его личность. Труженик трудится в силу языка (который также есть своего рода экономика – обмен речами, приветствиями, благословениями или проклятиями), рода, гендера, религии и других статусов. При этом в труде также участвует вся личность целиком – во всем многообразии своих составляющих элементов. В этом смысле интегральный труженик в процессе хозяйства постоянно и непрерывно утверждает личностные структуры, что и делает хозяйство своего рода онтологической литургией, творением, защитой и обновлением мира.

Экономическая личность – это вполне конкретное выражение видовых свойств, где эти свойства, имеющие многочисленные уровни, комбинируются в сложном и динамичном сочетании. Если структуры являются общими (хотя эта общность не универсальна, но определяется границами культуры), то их выражение и утверждение в личности всегда обособленно: мало того, что в некоторых случаях различаются сами структуры (например, в области гендера, профессии, каст, где они есть и т.д.), но и их моменты проявлены с различной степенью интенсивности, чистоты и яркости. Отсюда возникают дифференциалы, делающие жизнь непредсказуемо многообразной: личности, отражающие в себе комбинации общих (с поправкой на культурные границы) структур, всегда разнообразны, так как несут в себе всякий раз по-разному акцентированные и скомбинированные элементы этих структур. Именно это позволяет рассматривать общество и как нечто единообразное, перманентное и подчиненное общей парадигмальной логике, и как нечто всякий раз уникальное и историческое, поскольку свобода личности чрезвычайно велика и способна порождать бесчисленное множество ситуаций.

Тем не менее, общество интегрального труженика в целом определяется единством парадигмы, где главным законом является доминация личности как базового гештальта.

Именно таким обществом является всякое традиционное общество, где область хозяйства выделяется в отдельную довольно самостоятельную сферу, отличную от другой сферы, куда относятся воины, правители и жрецы. Важно, что воины и жрецы не участвуют напрямую в хозяйстве и выступают в роли Другого, призванного потреблять избытки хозяйственной деятельности интегрального труженика. Важно, что именно избытки. Если воины и жрецы потребовали бы себе нечто большее, чем избытки («проклятую часть», Ж. Батай[4]), то труженики умерли бы от голода и нехватки, а это повлекло бы за собой смерть и самих воинов и жрецов. При этом в обществах, где нет социальной стратификации, адресатом уничтожения «проклятой части» (избытков) выступают духи, покойники и боги, в честь которых осуществляется потлач. Русское слово «лихва» очень выразительно: оно означает нечто лишнее, а также банковский процент, а происходит из основы «лихо», «зло».

Из этого наблюдения вытекает важный принцип в теории интегрального труженика: трудовая община интегральных тружеников должна быть суверенной в экономическом смысле, то есть обладать полной автаркией во всех смыслах. В этом случае она будет независима от надстройки (воинов и жрецов), которые могут потреблять «проклятую часть», а могут отсутствовать и в этом случае «проклятую часть» в ходе сакрального ритуала уничтожат сами интегральные труженики. Тем самым будет ликвидирована сама предпосылка к интериоризации проклятия. А эта интериоризация проклятия и есть раскол (Spaltung), который означает капитализм.

Капитализм несет в себе раскол экономической личности, ее отрыв от структур, то есть, ее деперсонализацию. Это одновременно ведет к десуверенизации трудовой общины, к ее зависимости от внешних факторов, к разделению труда и к экономическому проклятию: интегральный труженик (крестьянин) превращается в буржуа, то есть в имманентного потребителя проклятой части. Отсюда берет начало распад личностного характера экономики и изменение всей природы хозяйства: от хозяйства как сакрального образа жизни в контексте личностных структур к хозяйству как способу накопления материальных ресурсов. По Аристотелю, это переход от экономики (οἰκονόμος) к хремастике (χρηματιστική). Личность – главная фигура экономики как домостроительства. Индивидуум – искусственная единица хремастики, как непрерывного процесса обогащения.

Хремастический индивидуум
Модель капитализма основана на представлении об обществе как о наборе экономических индивидуумов. Иными словами, капитализм не экономическое учение о домостроительстве личностей, но антиэкономический уклад, абсолютизирующий хремастику, как схематизацию эгоистической активности индивидуумов. Хремастический индивидуум есть результат раскола (Spaltung) экономической личности.

Капитализм исходит из того, что в основе хозяйственной деятельности стоит индивидуум, который стремится к обогащению. Не к балансу космической структуры и сакральной стихии литургии труда (как интегральный труженик), но именно к обогащению, как монотонному процессу и увеличению асимметрии. Это значит, что капитализм есть осознанное стремление к интериоризации и культивации «проклятой части». Именно этим и является хремастический индивидуум – он стремится максимализировать богатство, и это стремление отражено в капитализме желания. Желание здесь обезличено (отсюда «машина желаний» у М. Фуко), поскольку это не желание личности, отражающее структуры филиаций, но нигилистическая воля индивидуума, направленная против структур как таковых. Это хремастическое желание есть сила чистого нигилизма, обращенного не только против личности, но и против экономики как таковой, и более того, против человека как структуры.

Капитализм разрушает космос как сакральное поле экзистирования общины личностей, утверждая вместо него пространство транзакций между хремастическими индивидуумами. Эти индивидуумы не существуют, поскольку каждый конкретный человек есть все еще – даже в условиях капитализма – феноменологически личность, то есть пересечение коллективных филиаций. Но капитализм стремится редуцировать этот личностный аспект максимально, что возможно лишь путем замены человечества постчеловеческими особями. Именно в переходе к пост-гуманизму хремастическое желание достигает своей кульминации: «проклятая часть» осуществляет имплозию человеческого, начатую вместе с капитализмом.

Идеальная транзакция возможна только между двумя киборгами – нейросетями, у которых полностью отсутствуют экзистенциалы и связь с личностными структурами.

Но киборг вводится в экономику не сегодня. С самого начала капитализм имел дело именно с киборгом, поскольку хремастический индивидуум и есть киборг, искусственный концепт, получаемый через расщепление тотального (интегрального) труженика. И пролетарий, и буржуа суть искусственные фигуры, полученные путем разложения крестьянина (традиционная третья функция), а затем искусственного складывания частей в два неравновесных множества – городских эксплуатируемых и городских эксплуататоров. Киборги-буржуа и киборги-пролетарии в равной мере индивидуальны и одновременно механистичны: но у первых преобладает освобожденная «проклятая часть», а других – темный механический рок производства, уходящего корнями в нищету и ничтожность материи. Буржуа и пролетарием мы становимся тогда, когда перестаем быть людьми, когда отказываемся от личности.

Экономическая эсхатология и 4ПТ

В контексте общей структуры Четвертой Политической Теории мы можем говорить об эсхатологической структуре экономической истории.

В начале стоит экономическая личность, интегральный (тотальный) труженик, который в конкретике индоевропейских обществ (прежде всего в Европе), представлен гештальтом крестьянина. Полноценная личность и есть крестьянин, который представляет собой аспект человека (в широком смысле – Антропоса), обращенный к стихии Земли. В ходе выращивания хлеба крестьянин проходит мистерию смерти и воскресения, видя в судьбе зерна судьбу человека. Крестьянский труд есть Элевсинская мистерия, и важно, что даром Деметры людям, благодаря которому они перешли от охоты и собирательства к земледелию (то есть даром неолитической революции), были хлеб и вино, колос и виноградная гроздь. Крестьянин есть мистериальная личность, и экономика в ее изначальном смысле была основана на мистериях Деметры и Диониса. Эти культы не просто сопровождали крестьянскую деятельность, они были самой этой деятельностью, представленной парадигмально.

Полноценной личностью у афинян считался посвященный в мистерии, причем конкретно в Элевсинские мистерии – мистерии хлеба и вина, то есть в крестьянские мистерии смерти и нового рождения. Эта фигура и есть фигура интегрального труженика.

Следующим моментом экономической истории является приход капитализма. Это связано с расщеплением экономической личности, дезинтеграцией единого образа сакрального труженика, и соответственно, с индустриализацией, урбанизацией и появлением классов – буржуазии и пролетариата. Капитализм постулирует хремастического индивидуума как нормативную фигуру, описывая его как симбиоз животного и машины. Метафора животного «объясняет» волю к выживанию и «желание» (а также хищническую мотивацию (анти)социального поведения – lupus Гоббса), а рациональность («чистый разум» Канта) видится как прообраз искусственного интеллекта.

Это было имплицитно в раннем капитализме (начало Нового времени) и эксплицитно в позднем (Постмодерн). Таким образом, интегральный труженик повторил судьбу зерна еще раз – уже не в структуре годового сельского цикла, но в «линейной» истории.

Однако линейное время капитализма есть вектор, направленный к чистой стихии гибели, за которой ничто не следует и которая ничем не чревата. Смерть Нового времени - это смерть без воскресения, гибель без смысла и надежды. И максимума этот вектор необратимого умерщвления, ан-нигил-яции достигает в момент явления чистого индивидуума, как кульминации капитализма как исторического этапа.

Чистый индивидуум должен быть носителем физического бессмертия, так как в нем не будет ничего того, что могло бы умереть. В нем не должно быть и намека на структуру или филиацию. Он должен быть полностью свободен от всех форм коллективной идентичности, а также от экзистирования. Вот это и есть «конец экономики»[5] и «смерть личности», но одновременно и расцвет хремастики и бессмертие (постчеловеческого) индивидуума.

Зерно человеческого сгнивает, но на его место приходит не воскресшая жизнь, а симулякр, электронный Антихрист. Капитал, этимологически связан с головой (латинское caput), то есть капитал исторически был подготовкой к пришествию искусственного интеллекта.

Так в чем же состоит экономический аспект Четвертой Политической Теории, бросающей вызов либерализму в его финальной (терминальной) стадии?

Теоретически следует утверждать радикальный возврат к интегральному труженику, к экономической личности против дезинтегрированного капиталистического «порядка» (точнее управляемого хаоса) и хремастического индивидуума. Это означает радикальную деурбанизацию и возврат к земледельческим практикам, к созданию суверенных крестьянских общин. Это и есть экономическая программа 4ПТ – воскрешение экономики после черной ночи хремастики, возрождение экономической личности из бездны индивидуализма.

Но мы не можем игнорировать бездонный масштаб капиталистического нигилизма. Проблема не имеет технического решения: капитализм невозможно подправить, его необходимо уничтожить. Капитализм есть не просто накопление «проклятой части», он и есть сама эта «проклятая часть», это ее сущность. Поэтому борьба с капитализмом не есть соревнование за более эффективный уклад, это религиозная эсхатологическая борьба со смертью.

Капитализм исторически, вернее, иероисторически, seynsgeschichtliche, есть предпоследний аккорд Элевсинской мистерии. Экономика гниет под спудом хремастики, экономическая личность разорвана индивидуумом, стихия и структура жизни уничтожена механикой электронного желания.

Но все это обретает смысл, если мы воспримем экономическую историю как мистерию. Это последний предрассветный час. Капитализм сегодня подошел к своей последней черте. Сорвана печать электронного Антихриста, все становится явным. Не просто кризис или технический сбой, мы входим в момент Страшного Суда.

Но это момент Воскресения. И чтобы Воскресение состоялось, необходим субъект Воскресения, то есть посвящаемый, личность, крестьянин, человек. Но именно эта фигура и умирает в истории. И кажется, что ее нет. Уже нет. И вернуть ее невозможно: дистанция от момента невинности (традиционное общество) необратимо далека и растет с каждым мгновением. Но при этом сокращается дистанция до финального момента Воскресения. И вся ставка на то, что то, чему суждено воскреснуть, сохранит себя до финального взрывного грома архангельских труб.

Поэтому в пределе мы видим не просто интегрального труженика, крестьянина, экономическую личность, но интегрированного труженика, не личность-зерно, а личность-колос, личность-хлеб, личность-вино. Крестьянин сегодня призывается в ополчение, его судьба в последний предрассветный час – самый темный – стать частью экономического войска, цель которого – победить Смерть, снова укротить время, подчинив его вечности.

Четвертая Экономическая Теория не может быть очередным прожектерством и фантазиями об модернизации и оптимизации. Это не наше прожектерство и не наши фантазии, они закодированы и внедрены в наш имажинэр Капиталом. Необходимо мыслить личностно, а не индивидуально, исторически, а не ситуативно, экономически, а не хремастически.

Дело не в том, чтобы построить более эффективную экономику, чем либерализм, дело в том, как уничтожить «проклятую часть».

Накопленное богатство – это дар дьявола, оно распадется на черепки при первом крике петуха. Только безвозмездный дар принадлежит лично нам, только отданное, пожертвованное, подаренное безвозмездно составляет наше достояние. Поэтому мечта об экономике должна быть заведомо воскресной, воскрешающей, мечтой о Даре.

https://www.geopolitica.ru/article/ekonomicheskaya-lichnost

Елисеев о комунизме и первобытном куммунизме

Всё непросто и с Марксом. У него восхождение означает своеобразное возвращение к истокам, к утру человеческой истории. Этим утром является «первобытный коммунизм», для которого было характерно отсутствие социального неравенства, общность имущества и распределение по «потребностям» (пусть и мизерным). Маркс и марксисты, конечно, подчёркивают всю примитивность изначального коммунизма, но он для них все равно является неким прообразом коммунизма «развитого». Не случайно же в своих знаменитых «Философско-экономических рукописях 1844 года» Маркс как бы «проговаривается»: «Положительное упразднение всякого отчуждения, т.е. возвращение человека из религии, семьи, государства и т.д. к своему человеческому, т.е. общественному бытию».

Заметим, что Маркс говорит именно о «возвращении», тем самым, вольно или не вольно, указывая на ретроспективный характер самого коммунизма – как учения возникшего в эпоху Модерна. Разумеется, это возвращение на новом технико-экономическом уровне. Но тут получается такая «презабавная» вещь. По большему счёту, примитивный коммунизм отличается от коммунизма «непримитивного» уровнем развития техники. (Кстати, не случайно у марксистов всё упирается в развитие «производительных сил».) А в структурном плане грядущий коммунизм должен быть все тем же самым изначальным общественным строем, для которого характерны – общность имущества и классовое равенство.

И как бы ни подчёркивали марксисты примитивность изначального коммунизма, но их преемственность от него очевидна. К слову, очень пафосно это проявилось в романе ранних Аркадия и Бориса Стругацких «Возвращение. Полдень. XXII век». В самом конце Евгений Славин восклицает: «Вы знаете, Леонид Андреевич, мое воображение всегда поражала ленинская идея о развитии общества по спирали. От первобытного коммунизма, коммунизма нищих, нищих телом и духом, через голод, кровь, войны, через сумасшедшие несправедливости, к коммунизму неисчислимых материальных и духовных богатств. С коммунизма человек начал и к коммунизму вернулся, и этим возвращением начинается новая ветвь спирали, такая, что подумать — голова кружится. Совсем-совсем иная ветвь, не похожая на ту, что мы прошли».

Кибернетическая реинкарнация «первобытного коммунизма»

«Строительство социализма» ставило своей целью создание абсолютно (снова поиск Абсолюта!) управляемой экономики, которая функционировала бы как одно предприятие (В. И. Ленин сравнивал социализм с фабрикой). Предполагалось полное устранение рыночных факторов, которые порождают стихийность, «экономическую анархию». И если вдуматься, то вся экономика (страны и даже планеты) виделась как некая единая хозяйственная единица, совершенно прозрачная взору самого хозяина.

Это было бы, вне всякого сомнения, возрождение первобытного коммунизма на совершенно новой основе. И для такой реинкарнации, конечно, требовался бы особый уровень развития производительных сил. Однако во время реальной практики социалистического строительства последователи Маркса сделали упор не столько на технику (и, следовательно, технократию), сколько на бюрократию. Причин тому много и это, как говорится, тема отдельного разговора. Одним из факторов была необходимость форсированной индустриализации в мобилизационном режиме. Когда же эта необходимость отпала, то встал вопрос о том, кто же будет новым субъектом управления? Выбор был таков – либо надо прибегнуть к «невидимой руке рынка», либо опереться собственно на технику, то есть на автоматизированные системы управления. Победили, в конечном итоге, сторонники рынка, которые вполне логично осуществили реставрацию капитализма в 1991 году. Но ещё до этого они одержали предварительную победу в 1965 году, когда началась т. н. «косыгинская реформа», которая резко повысила роль стоимостных (по сути дела, рыночных) факторов.

Однако у «рыночного социализма» была своя, условно говоря, «киберсоциалистическая» альтернатива. И в 1963 году руководство даже решилось на неё. Тогда вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР, в котором намечалось создание Единой системы планирования и управления (ЕСПУ) и Государственной сети вычислительных центров. Потом для советской киберсети придумали новое название – Общегосударственная автоматизированная система планирования и управления в народном хозяйстве (ОГАС). Руководители страны были готовы реализовать крупномасштабный проект директора Института кибернетики АН Украинской ССР Виктора Глушкова, предлагавшего перевести управление народным хозяйством на электронно-кибернетическую основу. (Помимо автоматизированных систем управления Глушков разрабатывал системы математических моделей экономики и безналичного расчета физических лиц.) По сути, речь шла о том, как сделать планирование не просто директивным, но и по-настоящему научным. Академик предлагал совершенно новую модель управления, которая бы основывалась не на товарно-денежных отношениях, а на строго научном расчете баланса потребностей общества.

Глушков хорошо знал экономическую жизнь страны. Так, в одном только 1963 году он посетил около ста предприятий, лично отслеживая цепочки прохождения статистических данных. Академик выдвинул крайне интересную теорию «информационных барьеров», которая придавала марксизму совершенно технократическое измерение. Согласно Глушкову, человечество пережило за всю свою историю два глобальных кризиса управления.

Первый произошел в период разложения первобытно-общинного строя («примитивного коммунизма»). Тогда усложнение общественных отношений и увеличение потоков информации привело к возникновению товарно-денежных отношений и иерархии.

Но в XX веке наступил второй кризис, отношения усложнились настолько, что человек уже просто стал не в состоянии выполнять все необходимые функции управления. Так, по расчетам академика, каждый должен был (если без помощи техники) выполнять до миллиарда операций в год. Получалось, что даже в современный ему период на планете необходимо было проживание 10 миллиарда человек.

Глушков отмечал: «Отныне только «безмашинных» усилий для управления мало. Первый информационный барьер, или порог, человечество смогло преодолеть потому, что изобрело товарно-денежные отношения и ступенчатую структуру управления. Электронно-вычислительная техника – вот современное изобретение, которое позволит перешагнуть через второй порог. Происходит исторический поворот по знаменитой спирали развития. Когда появится государственная автоматизированная система управления, мы будем легко охватывать единым взглядом всю экономику. На новом историческом этапе, с новой техникой, на новом возросшем уровне мы как бы «проплываем» над той точкой диалектической спирали, ниже которой…остался лежать период, когда свое натуральное хозяйство человек без труда обозревал невооруженным глазом» 1.

Как очевидно, Глушков прямо апеллирует к изначальному «натуральному» состоянию экономики, предлагая вернуться туда, но только уже на кибернетическом уровне. При Хрущеве, который искренне считал возможным скорое построение коммунизма (и открыто обещал его к 1980 году), за эту модель ухватились, тем более, что и настрой тогда был в высшей степени технократический, в соединении с футуризмом. Тем не менее новое руководство ни в какой коммунизм уже не верило, оно думало о том, как бы имплантировать в тело советского социализма западный капитализм, ликвидировав минусы без потери плюсов. Поэтому и стали проводить умеренную реформу, призванную разбавить «административно-командную систему» рыночными отношениями. Советские руководители показали себя никудышными марксистами, они отодвинули на второй план собственно «производительные силы», на первый же выдвинули распределение материальных ресурсов.

В конце концов, эти ресурсы были распределены между функционерами системы – ценой ликвидации СССР.

http://politconservatism.ru/thinking/genon-i-marks-edinstvo-protivopolozhnostej

Заканчивается эпоха интеграции России в мировое сообщество

Заканчивается эпоха интеграции России в мировое сообщество. Что Россию нужно изгнать из мирового сообщества много говорилось и раньше, но по-настоящему это начинается только сейчас. Пресловутый «олимпийский скандал», — это не просто дополнительный элемент в нагнетании напряженности вокруг России. Это – новая стадия отношений Запада с Россией.

Участие в глобальном спортивном сообществе было не просто престижно. Это была иллюзия вхождения в мировую элиту, пусть даже и не через главный – экономический – «вход». Российские элитарии пытались на практике реализовать прочитанную в западных книгах мысль: в «цивилизованном мире» деньги рождают статус и влияние. Главной отправной точкой была надежда, что Россия и ее элита получат право, как минимум, на соблюдение в отношении себя неких норм и «правил игры», а, как максимум, — участие в формировании и управлении этими «правилами игры».

Последнее, конечно, было верхом наивности, но «программа-минимум» казалось вполне выполнимой, учитывая те уступки и те «инвестиции», которые российская элита делала.

Теперь ясно, что эти надежды не оправдались. Запад продемонстрировал в полном объеме все свои ключевые политические технологии: способность менять правила игры во время игры и полную монополию на глобальный политический, экономический и социальный арбитраж. И это, увы, касается не только и не столько спорта. Те же самые механизмы используются и в политике, и в экономике (помните знаменитое: «только Запад может накладывать санкции»), и в других сферах.

Переход Запада к политике выдавливания России из контролируемых им «пространств взаимодействия», вероятно, говорит о смене стратегии. На Западе не просто пришли к выводу, что сегодняшняя Россия «всерьез и надолго». Там поняли, что Россия в нынешнем своем виде «токсична», то есть, способна распространять «бациллы» антиглобализма и антиамериканизма. Это, в действительности, — по-настоящему радостный симптом. И, кстати, это говорит о том, что возможностей влиять на политику России изнутри у Запада осталось не так уж и много.

«Выпиливать» Россию будут не только из мирового спорта, который находится и сам по себе в глубочайшем кризисе и большой трагедией для России пауза в общении с мировой спортивной номенклатурой и, правда, не будет. В политике Россия уже в достаточной мере изолирована от контролируемых Западом международных институтов и, кстати, никакой трагедии не произошло.

Но нашу страну будут выдавливать и из пространства культурного и социального взаимодействия. Могут начаться негативные процессы и в отношении научного сообщества, направленные на разрушение еще оставшихся исследовательских школ. Не исключены и действия в экономической области, тормозящиеся пока неустойчивым состоянием западной экономики, которую дополнительная дестабилизация может тоже «загнать в штопор».

Выдавливание России из процессов глобального взаимодействия будет носить системный характер. Но главное, — США и их союзники продемонстрировали стойкую неспособность к ограничению эскалации тем, что называется «разумными пределами». Борьба с Россией носит характер навязчивой идеи, в рамках которой становятся невозможны не только «диалог», но и равноценные «размены» позиций. России сейчас просто не с кем «торговаться» на Западе, да и не о чем.

Иными словами, перед Россией со всей полнотой встает стратегический вызов, связанный с формированием собственного операционного и политического пространства, наполненного теми институтами, где Россия будет иметь существенный вес, и где она может реализовывать свой немаленький политический и социальный потенциал.

Проблема, однако, в том, что выход России из американоцентричной системы отношений не может происходить хаотически, она не может «выпрыгнуть» в «никуда».

Собственно, большая часть критики политики России по «равноудалению» от Запада сводится к тому, что Россия, выходя из «пространств взаимодействия», контролируемых Западом, может попасть в «никуда». И, стоит признать небеспочвенность таких опасений. Россия должна не просто «выпрыгнуть» из контролируемого США пространства современной политики и экономики, пространства содержательно и нравственно деградирующего, но и начинать создавать иное пространство.

Свое пространство.

Да, поначалу оно будет «пустовато» и без потерь, в том числе и человеческих, построить его не удастся, однако хороший пример заразителен. И со временем оно начнет наполняться и людьми, и структурами, и странами, которым американское мессианство, становящееся формой геополитического безумия, будет надоедать.

А оно точно будет надоедать.

Российское операционное пространство — это пространство процессов и институтов, в котором обязательно должно что-то постоянно происходить и где «правила игры» будут понятны, прозрачны. Оно и будет тем «Русским миром», о котором так много говорят. Это и будет основой той глобальной привлекательности России, которой так испугались в Вашингтоне, Берлине и других западных столицах.

Проблема «Русского мира» образца 2014 – 2015 годов заключалась именно в том, что это, если хотите, «настроение», развивалось в некоем «безвоздушном пространстве» с точки зрения процессов и институтов. Так не бывает. «Русский мир» 2014-2015 годов был, если хотите, слишком непрактичен и нециничен для того, чтобы состояться. Да и запредельной наивностью было думать, что «Русский мир», даже как некое нравственное, духовное явление сможет развиваться в той системе координат, то есть, глобальных и региональных институтов и процессов, которые контролировал Запад.

Это, думается, должно стать главным уроком на будущее, равно как и понимание, что никто, кроме нас самих это пространство не создаст, и само оно не возникнет.

И это касается не только спорта, но, прежде всего, глобальных социальных процессов (в особенности вопросов многокультурности и миграции), экономики, политической жизни и культуры. У России, в действительности, есть достаточно много возможностей, чтобы создавать операционные пространства, где она, если и не сможет формировать «правила игры», то, по крайней мере, сможет участвовать в этом на равных с другими значимыми государствами. Да и время сейчас подходящее – кризис системы глобального финансового капитализма не видит только слепой и только совсем незрячий не задумывается о последствиях этого кризиса.

Уже сейчас Россия имеет возможность создать благоприятное для себя «пространство» в сфере борьбы с терроризмом и можно не сомневаться, что оно будет востребовано широко за рамками ближайших союзников и партнеров Москвы.

Не стоит с кем-то впрямую конкурировать, как это делал Советский Союз, например, в спорте, проводя Игры доброй воли параллельно с Олимпийскими играми в Лос-Анджелесе в 1984 году. Надо строить свое рядом. И не надо обязательно сделать «красивее». Надо сделать «другое», при этом, не впадая в крайности самоизоляции.

Да и в экономике можно было бы, по крайней мере, начать подступаться к созданию таких систем, где правила игры не менялись бы в процессе игры по решению одного-двух гегемонов. Благо опыт организационного взаимодействия в рамках BRICS и ШОС, имеется.

К слову, большой урок из случившегося, вероятно, извлекли в Пекине, где начался масштабный и с известной китайской спецификой (борьбой с коррупцией и политическими чистками) пересмотр стратегии интеграции с Западом. И это будет иметь большие последствия, который на Западе еще даже не могут пока просчитать. Но китайское «операционное пространство» обещает быть преимущественно экономическим, причем финансово-экономическим. Так, что для России остается еще очень много возможностей создавать «свой» мир, открытый для всех.

Но чтобы на практике заняться формированием собственного операционного пространства, нужно сказать самим себе крайне болезненную вещь — нынешнее состояние дел вокруг России и отношение к России – надолго. И надо не надеяться, что кто-то на Западе, вернее в США, сейчас одумается, а начинать обустраивать это самое пространство вокруг себя, пока объективно у нас есть такая возможность.

Конечно, рано или поздно всё образуется и все, кто останется на глобальной политической арене, образумятся. Но для этого времени, когда станет возможна «новая интеграция» с участием России, но, естественно, на совершенно других условиях, нежели в 1990е и «нулевые», надо еще дожить. Причем не просто дожить и выжить, но и накопить значимый институциональный и политический капитал.

А, уж, как его «инвестировать» в будущую структуру мира можно будет подумать позже. Главное – чтоб было, что «инвестировать».

http://politconservatism.ru/articles/rossiya-i-zapad-konets-blestyashhej-epohi-i-voronka-budushhego

Экономика дара на Тробрианских островах

Как мы себе представляем экономическую жизнь? Если забыть обо всех сложных институтах, которые нас сегодня окружают в обществе, то что такое, по сути, экономическая жизнь? Мы привыкли думать, что экономическая жизнь — это утилитарное взаимодействие. Утилитарное в том смысле, что мы начинаем взаимодействовать с другими экономическими агентами только потому, что нам что-нибудь от них нужно, и в той мере, в какой нам что-нибудь от них нужно. В общем-то, если бы у нас не было никакой необходимости обращаться к другим, если бы мы могли обеспечивать себя сами, то никакой экономической жизни, наверное, не было бы. Если бы мы были полностью самодостаточны, мы смогли бы обойтись без других, и у нас не возникло бы повода с ними взаимодействовать. А уж если мы с ними взаимодействуем, то мы взаимодействуем с ними по принципу взаимовыгодного обмена. Что это значит? Это значит, что нам что-то нужно от них, им что-то нужно от нас, мы в какой-то момент находим друг друга и договариваемся. Так уж получилось, что мы не в состоянии обеспечить себя полностью сами, поэтому нам приходится подстраиваться под желания других. Есть знаменитое изречение Адама Смита о том, что не к милосердию или не к благожелательности мясника или булочника мы взываем, когда хотим получить свой ужин, а к их корыстному интересу.

Это представление об экономической жизни и сегодня является наиболее распространенным, но в социальной науке оно было чуть ли не единственным или по крайней мере господствующим в течение всего XIX века. Считалось, что человек так и устроен, что он чувствует какую-то потребность и, когда он не может удовлетворить ее в одиночку, начинает искать других. Раз так, значит, если мы подумаем о каких-нибудь самых простых, как раньше говорили, примитивных народах, то, видимо, у них экономическая жизнь так и должна быть устроена. У них нет сложных институтов, которые есть у нас, у них нет магазинов, нет супермаркетов, нет банковских карточек, но принцип остается одним и тем же: они ищут друг друга, когда им что-нибудь друг от друга нужно, дальше встречаются друг с другом, обмениваются тем, что им нужно друг от друга, и расходятся, а потом встречаются снова.

Это представление начало рассыпаться где-то в начале XX века. Одна из важных причин, по которой оно начало рассыпаться, состоит в том, что в этнографии, в антропологии произошла революция в области метода. Что это значит? Это значит, что на протяжении всего XIX века и раньше основные данные в антропологии собирались путешественниками, миссионерами, то есть теми, кто систематически не жил с изучаемыми обществами, не жил в них, но каким-то образом с ними соприкасался и имел возможность собрать у них некоторую информацию.

В начале XX века произошла коренная трансформация. Ее осуществил британский антрополог Бронислав Малиновский, который фактически был первым, кто длительное время пожил в обществе, которое он изучал. Он придумал метод включенного наблюдения. Он попал в это общество, на Тробрианские острова, которые изучал, — это небольшой островной архипелаг в Меланезии — прямо перед Первой мировой войной. Он там завис на долгое время, и длительная жизнь вместе с меланезийцами позволила ему лучше понять, как устроена их жизнь. И когда он стал осуществлять включенное наблюдение, как он его назвал, наблюдение участвующее, вовлеченное, то он обнаружил, что те схемы, которые он усвоил из стандартных учебников экономики, плохо объясняют то, что он видит.

Первым делом он наткнулся на то, что в племени, где он сразу оказался, и в смежных племенах, с которыми это племя контактировало, происходит странный обмен — постоянный обмен предметов, сделанных из ракушек, люди обменивают браслеты и ожерелья. «Что бы это могло быть?» — подумал Малиновский. Первая гипотеза, естественно, состоит в том, что это деньги: если люди все время обменивают какие-то вещи, которые вроде бы сами по себе не имеют употребления (эти предметы сами по себе особого употребления не имели: они надевались крайне редко, практически не использовались сами по себе), то, если эти предметы все время циркулируют, давайте подумаем о том, что может играть такую роль в нашем обществе — это очень похоже на деньги. Но проблема в том, что на эти деньги практически ничего невозможно купить: на браслеты можно купить только ожерелье, а на ожерелье можно купить только браслеты, грубо говоря.

Вторая гипотеза у него была, что это сокровища, то, что могло бы соответствовать сокровищу в нашем обществе. Но и это не совсем верно, потому что сокровище мы стремимся получить, а потом бережем его, мы стараемся сделать все, чтобы от него не избавиться. Что же касается тробрианцев, которых изучал Малиновский, то они обнаруживали как раз обратное стремление — как можно быстрее избавиться от этого сокровища и отдать его дальше, обменять его на что-нибудь еще.

Малиновский стал наблюдать за этим странным обменом и через некоторое время вывел несколько закономерностей, по которым этот обмен происходит.

Он понял, что тот обмен дарами, взаимное одаривание драгоценностями явно не подчиняется тем принципам, которые он усвоил из учебников по экономике, и на самом деле представляет собой совершенно иную логику — логику дарообмена.

Есть целый ряд основных принципов, которые можно выделить в этом дарообмене. Во-первых, вещи, которыми обмениваются тробрианцы, — это строго определенная сфера вещей, то есть нельзя обмениваться чем угодно. По большому счету, ключевые вещи, которыми обмениваются, — это как раз те самые браслеты и ожерелья из ракушек. К ним еще добавляются некоторые предметы, которые имеют символическую нагрузку, которые тоже могут входить в цепочки дарообмена.

Круг людей, с которыми мы вступаем в отношения дарообмена, с которыми мы можем обмениваться этими предметами, тоже строго ограничен, то есть мы не можем обмениваться этими дарами с кем угодно. На самом деле это напоминает то, как устроено дарообменное взаимодействие в нашем собственном обществе. Ведь, в самом деле, мы не дарим подарки кому угодно, мы дарим подарки только тем людям, которые нам близки или с которыми мы хотели бы сблизиться, — в общем, у каждого из нас есть некоторый круг возможных партнеров по дарообмену.

Кроме того, Малиновский заметил, что участие в дарообмене и подготовка к дарообменным процессам занимают львиную долю усилий, времени и жизненных переживаний тробрианцев. Дарообмен осуществляется как между членами одного племени, так и между разными племенами, и подготовка к дарообмену с другим племенем, к специальной экспедиции, в которую поедут члены этого племени, для того чтобы обменяться соответствующими дарами с другим племенем, — это ключевой институт в жизни тробрианцев.

Таким образом, для Малиновского стало очевидно, что дарообмен представляет собой центральный институт в жизни тробрианцев. Он назвал его, позаимствовав термин у самих тробрианцев, «кула», что, по-видимому, должно означать кольцо, потому что острова в архипелаге, который он изучал, могут быть изображены в форме кольца, по этому кольцу в одном направлении двигаются браслеты, а в другом направлении двигаются ожерелья — такое странное взаимодействие.

Дальше Малиновский стал выяснить, по каким законам работает это взаимодействие, и обнаружил, что каждый, кто имеет некоторый ресурс, вращающийся по этому контуру, обязан давать его дальше. Иными словами, ты должен дарить. Действует императив дара: ты не можешь взаимодействовать с другими, если ты им ничего не даришь. Дальше действует императив ответного дара: во-первых, ты должен принимать дар, а во-вторых, ты должен производить ответный дар. Но в случае с ответным даром ты никогда не должен показывать, что он является платой за предыдущий дар.

Давайте подумаем о том, как устроено наше собственное дарообменное взаимодействие. Если мы кому-нибудь дарим подарок, скажем, на день рождения, а он нам в ответ тут же дарит другой подарок, то мы, естественно, обидимся. Мы обидимся, потому что сочтем, что он считает наше поведение неискренним, что он не оценил наших стремлений быть ближе к этому человеку и хочет с нами просто расплатиться, чтобы не быть у нас в долгу. Поэтому мы всегда знаем, что, если он нам сделал подарок, мы ему теперь тоже обязаны и он может рассчитывать на наш ответный подарок либо на какую-то ответную любезность, ответную услугу. Но эта услуга ни в коем случае не должна выглядеть как немедленная расплата. В этом состоит так называемый механизм непризнания дара: обе стороны знают, что тот, кто получил подарок, отныне обязан тому, кто его дал, но они никогда этого не могут признать — именно на этом и держится вся логика дара.

Кроме того, ответный дар должен быть в некотором смысле адекватным исходному дару. То есть если нам подарили что-нибудь очень дорогое, то мы понимаем, что мы в серьезном долгу перед этим человеком, он может в какой-то момент рассчитывать на ответный щедрый дар. Но ни в коем случае наш ответный дар не может быть строго эквивалентным исходному дару, опять же потому, что это выдало бы в нем расплату. Представьте себе, что вам подарили какую-то вещь, скажем, на день рождения, а вы через некоторое время дарите этому же человеку на день рождения ту же самую вещь. Как он отреагирует? Он, естественно, обидится, потому что сочтет, что вы просто хотите от него откупиться.

Таким образом, дарообменное взаимодействие обнаруживает собственную логику, которая никак не состыкуется с привычной для экономической науки логикой утилитарного обмена.

Выясняется, что люди вступают во взаимодействие вовсе не потому, что им что-то друг от друга нужно, — скорее, они хотят проявить щедрость.

Но, как говорил Малиновский, в этом неправильно видеть какой-то первобытный коммунизм, идиллию, в которой все сливаются во взаимной любви. Нет, скорее, здесь имеет место сложная статусная конкуренция, в которой повышение собственного статуса зависит от того, насколько я щедр, насколько я готов отказываться от тех вещей, которые у меня есть, особенно от ценных вещей, и готов их передаривать.

Для тробрианцев следование этим правилам дара является принципиальным для поддержания статуса, и для них нет большего оскорбления, чем если кто-нибудь подумает, что ты ведешь свой процесс дарообмена, в который они все включены, так, как если бы ты вел рыночную торговлю. Это самое страшное оскорбление, и никогда нельзя вести себя таким образом, чтобы давать кому-то понять, что ты действуешь сходным образом.

Пожалуй, главный урок, который мы можем извлечь из теории дарообмена, состоит в том, что наши обыденные представления о хозяйственной природе человека слишком просты. Человека неверно описывать ни как эгоиста, ни как альтруиста. Скорее, им движет некоторая сложная логика, навязывающаяся ему обществом, в котором он находится. Это, собственно, и есть логика дарообмена. И за нашими хозяйственными действиями стоят мотивации, которые гораздо более сильны, чем рациональные, расчетливые мотивации, за ними стоят мотивации, которые дают о себе знать только в некоторых чувствах, которые мы можем испытывать, — в чувствах вины, долга, совести и так далее. Эти мотивации в гораздо более сильной степени способны определять наше поведение, и изучением этих мотиваций как раз и занимается теория дарообмена.

https://postnauka.ru/video/51178

Экономика Черного Солнца



"В экономике существует легенда о “ресурсном проклятии”. Суть ее заключается в следующем. Страны, не имеющие больших природных ресурсов, вынуждены развивать высокотехнологичное производство и тем самым непрерывно модернизироваться. Напротив, страны, обладающие избытком природных ресурсов, могут существовать на довольно низком технологическом уровне, в основном добывая и продавая сырье. Необходимости в непрерывной модернизации у таких стран нет, проще поставить “трубу” и качать дивиденды. То есть наличие дешевых ресурсов не стимулирует, а тормозит развитие.

К первой группе обычно относят Японию, которая, практически не имея собственного сырья, стала в ХХ веке одной из ведущих индустриальных держав. Называют также Южную Корею, Малайзию, Сингапур.

Ко второй группе стран относят Венесуэлу, Нигерию, Иран и Россию, обладающих большими запасами нефти, но весьма слабыми производящими экономиками.

Более того, считается, что этот же фактор в значительной мере определяет и политическое устройство страны. Во всяком случае, аналитическое исследование “Фридом хаус”, опубликованное летом 2008 года, показывает зависимость между ценой на нефть и уровнем демократического развития нефтедобывающих постсоветских республик. Данную зависимость можно сформулировать так: чем выше цена, тем меньше демократии.

Откуда вообще взялись подземные запасы нефти и газа? Природные источники углеводородов (нефть, газ, каменный уголь) появились в результате смерти и разложения некогда живших биологических существ. Как спирт получается в результате гниения и брожения зерна, ягод или фруктов, так и нефть появилась в результате разложения трупов умерших животных и других организмов. То есть выкачивание нефти и газа из-под земли является неким аналогом магической операции жрецов вуду, которые извлекают из могил свежезахороненные трупы и превращают их в зомби.

Во всех религиозных традициях говорится о том, что ад находится под землёй.

Если ад находится под землёй, то, значит, и подземные запасы углеводородов, в духовном измерении, "пахнут" адом. В некотором смысле, промышленная добыча углеводородов является алхимическим пробуждением хтонических, дьявольских стихий. Они выплёскиваются на поверхность земли и растекаются по трубам, питая и оживотворяя современную экономику.

Что же представляет из себя эта экономика? Как известно, всё познаётся в сравнении. Вот и давайте сравним её с традиционной экономикой. Традиционная экономика была естественной, природной, космичной. Она целиком и полностью зависела от Солнца. Язычники недаром были солнцепоклонниками. У наших предков - древних славянян - слово "солнце" было не среднего рода, как ныне, а - женского (ср. нем. die Sonne). "Солнушка" почиталась как ласковая и любящая Мать, согревающая всех своим теплом. Действительно, только благодаря солнечной энергии возможна жизнь на Земле. "Солнушка", как любящая Мать, жертвует, отдаёт тепло и свет, и на этой жертве строится всё многообразие жизни на Земле. Растения преобразуют посредством фотосинтеза световую энергию "Солнушки" в биомассу. Животные поедают эту биомассу, а люди поедают животных. Сельскохозяйственное производство позволяет накопить излишки продуктов питания, и благодаря этим излишкам завязывается соцветие культур.

А теперь посмотрим, как работает современная экономика. Ясно, что для неё не нужно Солнце. Вместо энергий небесного Солнца современная экономика питается энергиями подземного, "Чёрного Солнца".

http://ltraditionalist.livejournal.com/818088.html