Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Костерин - Историософия Флоренского 2



Среди математиков, не успевших подпасть под тлетворное влияние французской школы Николя Бурбаки, распространено мнение, что чертеж (рисунок) – сам себе доказательство. П.А. Флоренский охотно прибегал к этому методу, иллюстрируя тот или иной тезис. Не будем и мы отступать от этого замечательного эвристического правила.

На диаграмме мы попытались дать геометрическую интерпретацию историософской концепции Флоренского. Сплошная полужирная кривая – это собственно мировая история, ограничивающие пунктирные линии – это два пути, два луча, стремящихся к своему эсхатологическому пределу: верхний луч («путь Жизни») стремится к Небесному Царству (НЦ), нижний луч («путь Смерти») – к Инфернальному Царству (ИЦ). Лучи расходятся с течением времени, что знаменует развитие апостасийных процессов: с каждой эпохой падение всё глубже и для нового подъема на восходящий луч требуется всё больше социальной энергии и нравственных сил в обществе.
Collapse )

Пять богословских идей Дж. Р. Р. Толкина



Искажение

Учение Толкина о зле, дьяволе и грехопадении во многом следует христианской ортодоксии: падший ангел (Мелькор, он же Моргот, он же Первый Тёмный Властелин) ничуть не равен Богу как в своих возможностях, так и в своём происхождении. Но, с другой стороны, автор допускает природное, глубинное проявление зла, называемое Искажением или Порчей. Оно имеет начало в деяниях Моргота и благодаря ему включено в законы природы. Иными словами, в изначально добром, сотворённом Богом мире разлита тёмная воля дьявола, противоборствующая Провидению.

Долго взирали на него Айнур, безмолвствуя, и снова рек им Илуватар: «Узрите свою Музыку! Вот ваша песнь; и каждый из вас обнаружит, что запечатлено в ней, как часть узора, что задал я вам, все то, что каждый из вас, как может показаться, задумал или добавил. А ты, Мелькор, обнаружишь здесь все тайные свои помышления и убедишься, что все они – только часть целого и дань его величию». (Сильмариллион, гл. Айнулиндале, пер. С. Лихачевой)
В моей истории я не имею дела с Абсолютным Злом. Даже не думаю, что такое существует, потому что это — Ноль. В любом случае я не считаю, что какое бы то ни было «разумное существо» целиком и полностью — зло. (Письмо 183-е. Заметки по поводу рецензии У. X. Одена на «Возвращение Короля»).
Collapse )

Маркс, овцы и козлища

Вячеслав Макарцев

Преодоление догматизма

Обнаруженное в чём-то давно уже известном нечто новое воспринимается, чаще всего, довольно настороженно: мол, померещилось… К тому же в наш бешеный век и дела никому нет до того, кто и что говорит о «вещах известных»: всё равно времени, чтобы просто задуматься на пару минут о чём-то, как правило, вовсе нет, разве что на больничной койке… Современный человек, заучивший что-то в школе, в вузе, в аспирантуре, если и возвращается к каким-то моментам усвоенного, то, как правило, с великой неохотой и раздражением, если, конечно же, это не сулит определённой материальной или финансовой отдачи… «Телега жизни» безостановочно вращает свои «колёса» и мысль возвратиться к оставшимся позади «вёрстам» изгоняется прочь… Но и всё же…

Марксистский тупик

Сыграв положительную роль в истории как реакция на вызов капитализма, марксизм вот уже несколько десятилетий подряд пребывает в явном кризисе. Его неспособность дать теоретический ответ в связи с поражением социализма советского типа для многих исследователей стала очевидной. Появилось множество людей, называющих себя марксистами и при этом не живших при социализме или в силу возраста имеющих о нём весьма смутное представление, которые своим доктринёрским подходом к марксизму, по существу, превращают его в догму, хотя основоположники марксизма неизменно подчёркивали: «марксизм – не догма, а руководство к действию».

Ахиллесова пята новейшего марксизма – отношение к религии, в первую очередь, к христианству. Довольно взвешенный подход к проблеме религии основоположников коммунизма, настаивавших на том, что в вопросе её изживания не может быть насилия, а допустимо лишь естественное отмирание, отвергается сплошь и рядом. Очень часто лозунг «борьбы с религией» становится ведущим, затмевая даже «классовую борьбу». То есть имеет место «дурное, зряшное отрицание», когда вместе с водой «религиозных предрассудков» «выплёскивается» и «ребёнок» – наработанный тысячелетиями, пусть и противоречивый, опыт воспитания [в системе религиозных координат] нового человека.

В своей нетерпимости современные марксисты не желают замечать очевидного: и социалисты-утописты, и основоположники коммунизма, и множество большевиков воспитывались в религиозной традиции, имя которой – христианство. Имела место в советское время попытка отыскать социалистов-утопистов вне христианского мира, но она была столь неубедительна, что и след её давно простыл…
Collapse )

Советское эзотерическое подполье 60-х-80-х годов. Материалы для чтения



СТАТЬЯ
Носачев П. Г. Пролегомены к изучению советского эзотерического подполья 60-80-ых годов XX века
Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 1: Богословие. Философия. Религиоведение. 2012. № 4. С. 39-47.
Статья является введением в проблематику изучения советского эзотерического подполья 60 — 80-х гг. XX в.
https://cyberleninka.ru/article/n/prolegomeny-k-izucheniyu-sovetskogo-ezotericheskogo-podpolya-60-80-h-gg-xx-v/viewer
____________________________________________________________________________________
Южинский кружок
https://ru.wikipedia.org/wiki/Южинский_кружок

Воспоминания Дудинского о Южинском кружке и других салонах
https://www.peremeny.ru/column/view/1049/
http://rulife.ru/mode/article/510

Можегов о раннем Дугине
https://magazines.gorky.media/continent/2010/144/polzushhij-angel.html

Мнение Быкова о Южинском кружке
https://echo.msk.ru/programs/odin/1920484-echo/

Расследования Сергея Фомина о Южинском кружке
06 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/306503.html
07 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/306913.html
08 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/307924.html
09 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/308057.html
10 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/308335.html
11 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/309166.html
12 https://sergey-v-fomin.livejournal.com/309446.html

Константин Серебров. Один шаг в Зазеркалье. Мистический андеграунд
https://www.litmir.me/br/?b=174686&p=1

Олег Синельник. МАНДРАПАПУПА, или Тропами падших комет
https://kartaslov.ru/книги/Олег_Синельник_МАНДРАПАПУПА_или_Тропами_падших_комет_Криптоапокриф/6
______________________________________________________________________________________
Владимир Джа Гузман (настоящая фамилия Видеман, 1955, Таллинн, Эстония) — кандидат психологических наук, писатель, журналист, общественный деятель.

По образованию русский филолог.

Много путешествовал по СССР, Душанбе. Занимался самиздатом, преподавал в подпольных кружках йогу, карате и кун-фу, читал лекции в мистических салонах Таллинна, Ленинграда, Москвы и Душанбе. Принимал участие в диссидентском движении, знал ряд ключевых фигур эстонского сопротивления, среди которых — философ и духовный учитель Рам Михаэль Тамм, лидер эстонских консерваторов в Европарламенте Тунне Келам, первый переводчик Корана на эстонский язык Хальянд Удам.

В 1987 году уехал в Южную Америку (Богота, Колумбия), через год переехал в Западный Берлин, где начал работать корреспондентом Русской службы Би-би-си. Много путешествовал по Западной Европе и США.

С 2006 года живет в Лондоне. Активно писательской деятельностью занимается с 2002 года. Его автобиографический роман «Школа магов», вышедший в Эстонии в 2008 году (на эстонском языке), был объявлен некоторыми критиками хитом сезона.

Тропой священного козерога, или В поисках абсолютного центра
В 70-80-х годах прошлого века молодые люди, уставшие от официального лицемерия и унылой действительности застойного периода, в поисках ответов на основные вопросы бытия углублялись в себя, пытаясь использовать для этого техники измененного сознания и освоить глубинную мудрость древних философий. Эта книга о паломничестве на Восток — не только духовном, но и реальном.

Школа Магов. Фрагменты мистического движения в СССР в 70-80 гг ХХ века
Автобиографический роман «Школа магов», вышедший в Эстонии в 2008 году (на эстонском языке), был объявлен некоторыми критиками хитом сезона.

https://www.koob.ru/wiedemann/

Секс, наркотики и божественные книги. (2009)
Интервью с Владимиром Видеманом
https://www.peremeny.ru/column/view/988

Об убийстве Талгата Нигматулина :
https://www.peremeny.ru/column/view/978/
________________________________________________________________________________________

Советские мистики на Афише
https://daily.afisha.ru/relationship/13738-sovetskie-mistiki-kak-ya-reshila-nayti-masterov-osoznannosti-rodom-iz-sssr/

История Сергея Москалева — адепта суфизма и создателя Punto Switcher
https://daily.afisha.ru/relationship/13753-sovetskie-mistiki-istoriya-sergeya-moskaleva-sufiya-i-sozdatelya-programmy-punto-switcher/

Как у Марии Магдалины повысилась волосатость, а потом понизилась

Мария Магдалина была той фигурой из Евангелия, которая вызвала головную боль у поколений пап. Но при этом она была идеальным персонажем для проповедников, примером покаяния, и, что очень важно - объяснением того, почему женщинам не следует давать полные права в Церкви: они грешны и все, как одна, дочки Евы! А дальше мы прислушаемся к легенде, которая гласит, что засвидетельствовав распятие Иисуса и его воскресение, Мария Магдалина начала вести аскетический уединенный образ жизни в пустыне, молиться и поститься.


Аноним, Winterfled Диптих: Мария Магдалина, ок. 1430, Национальный музей в Варшаве

Collapse )

Философский итог христианского философствования

Мы закончили рассмотрение 1 периода 2 эпохи, а именно: схоластический период философствования внутри Католического христианства. И, прежде чем перейдем непосредственно к философствованию 2 периода, к эпохе Возрождения, обозначим философский итог христианского философствования.

Несколько столетий длился период серьезных попыток понять умом содержание христианского вероучения.

Одним из видных основоположников этого процесса был архиепископ Кентерберийский Ансельм, в католичестве канонизированный.

Т.е. сам святой отец Западной церкви задался вопросом логического обоснования бытия Бога. Ранее такого вопроса вообще не ставилось – дело ума в божественных истинах просто отрицалось и всё. Ансельм же такую задачу «логического обоснования бытия Бога» перед собой поставил и решил.
Collapse )

Семь античных мудрецов. Православная рецепция



Рецепция Платона на Руси была слабо связана с традицией книжности: русские интеллектуалы мало читали его диалоги, считая Платона, как и других авторов «еллинских борзостей», несовместимым с православным вероучением и потому бесполезным и даже вредным для чтения [2] . Однако широкое хождение книги с афоризмами Платона, переводного сборника «Пчела», начавшееся в конце XII в., а также поддержка его философии некоторыми видными русскими интеллектуалами, такими как Климент Смолятич (XII в.), Максим Исповедник (XV-XVI вв.) и кн. Андрей Курбский при очень скудном знании в общей интеллектуальной среде Руси контекста традиции античной мысли вообще и философии Платона в частности, в принципе слабого интереса к философии, стали причиной формирования причудливого образа Платона, крайне опосредованно относящегося к его философскому наследию.
Collapse )

Худиев критикует Доккинза

В главе «Религия и дружелюбие – результат эволюции?» (Did we evolve to be religious? Did we evolve to be nice?) Докинз предлагает свои, материалистические объяснение религии – вернее, даже не свои лично, а принятые в атеистической среде. Одну из причин возникновения религии Докинз (видимо, следуя своему другу и соратнику, философу Дэниэлу Дэннету) описывает примерно так: для наших предков в саваннах Африки было гораздо безопаснее принять камень за хищника, чем хищника за камень. В первом случае вы просто зря понервничаете, а во втором – лишитесь жизни. Поэтому мы склонны видеть повсюду «кого-то», а не «что-то» – это не ветер шевелит высокую траву, а к нам подкрадывается тигр.

В итоге мы, люди, склонны одухотворять безличные явления природы – не огонь, а личностный бог огня, с которым важно наладить отношения, не ветер, а бог ветра, и так далее. А там дело дошло и до библейского Бога...

Есть несколько причин, по которым эта (и аналогичные) теории ничуть не годятся для опровержения христианской веры, и мы рассмотрим их подробно.

Первое. Подобного рода квазинаучная критика религии исходит из того, что если вы придерживаетесь каких-то представлений по внерациональным причинам, эти представления, должно быть, ложны. Если мы укажем на какие-то внерациональные причины религии, мы тем самым ее опровергнем. Но это – логическая ошибка.

Субъективные причины, по которым люди придерживаются каких-то представлений о мире, ничего не говорят нам об истинности или ложности самих представлений.

Приведу пример. Я нередко читаю (в англоязычном интернете) рассказы о так называемой «деконверсии», то есть отпадении от веры в атеизм. Конечно, история каждого человека уникальна, но многие из них похожи. Юноша из маленького американского городка, воспитанный в строгой верующей семье, уезжает в колледж и, как это бывает с юношами, «и жить торопится, и чувствовать спешит», так что воспринимает библейское требование воздерживаться до брака как невыносимо тягостное. И тут, кстати, ему объясняют, что Бога нет, и он – с огромным облегчением – волен следовать своим желаниям. Причины, по которым этот юноша избирает атеизм, носят гораздо более гормональный, чем рациональный характер, чего он особенно и не скрывает. Но доказывает ли это ложность атеизма? Нет. Человек может разделять – или не разделять – какие-то воззрения по самым разным причинам. Ему так комфортнее. Его обидели в одном лагере и ласково приняли в другом. Он влюбился в верующую/неверующую девушку. Ему хочется вписаться в компанию. Все это вообще никак не соотносится с истинностью или ложностью самих воззрений. Причины, по которым люди принимают определенные взгляды, могут быть самыми глупыми и иррациональными, а сами взгляды объективно истинными. Допустим, что мы верим в Бога, потому что наши африканские предки предпочитали видеть в траве тигра, даже если его там не было. Это никоим образом не очевидно, но допустим. Что это доказывает в отношении устройства мироздания? Абсолютно ничего.

Второе. Мы можем придумать совершенно аналогичное объяснение атеизму. Сам Докинз пишет, что склонность повсюду видеть «кого-то»: крадущихся тигров, духов огня и воды, которых надо задабривать приношениями, и т.д., должна уравновешиваться способностью блокировать ложные сигналы тревоги, иначе наш предполагаемый эволюционный предок будет слишком напуган воображаемыми тиграми, чтобы заниматься поисками пищи и самок.

Но если объяснять религию ошибочным срабатыванием сигнала тревоги – мы считаем, что там «кто-то», хотя там только ветер подул, то с таким же успехом можно объяснять атеизм ошибочным срабатыванием блокировки сигнала.

Эволюционное объяснение атеизма могло бы выглядеть примерно так: «Те особи, которые повсюду видели опасность, тигров, разгневанных духов, божеств огня и воды, очень нервничали, хирели, непродуктивно тратили время и силы на попытки задобрить духов и в итоге не могли нормально искать пищу или ухаживать за самками и не оставили потомства. Зато те, которые проявляли храбрость и смело шагали в неизвестное, хотя иногда и погибали, в целом были гораздо более успешны. Они и передали нам гены атеизма, научающие нас, чтобы мы смело утверждали, что нет тут никаких тигров, а также сверхъестественных существ. А поскольку у атеизма есть простое и понятное эволюционное объяснение, он должен быть ложен». Примут ли наши оппоненты такое «опровержение» атеизма всерьез? Едва ли. Но почему?

Потому что атеизм есть некая система воззрений, которую нужно критиковать рационально, а не рассказывая истории про предполагаемых африканских предков? Ну так и христианский теизм есть система воззрений, против которой ее оппонентам также мало помогают художественные рассказы из жизни обезьян.

Мы можем обратить внимание на интересный эффект «слепого пятна»: атеистическим критикам веры в голову не приходит подойти к собственным воззрениям с теми же приемами, что и к воззрениям оппонентов.

Третье. Этот эффект слепого пятна проявляется и в том, что эволюционная (как и вообще биологическая) критика религии, сведение нашего религиозного сознания и мышления к природным, до-рациональным, до-сознательным причинам совершенно упускает из вида, что в материалистический картине мира, которой придерживаются Докинз со товарищи, не только наша религиозность или нравственность, но и вообще любые наши черты, качества и способности, включая нашу рациональность и способность к познанию, имеют эволюционное происхождение. Если это подрывает доверие к нашему религиозному мышлению, то почему не к любому мышлению вообще?

Можно нападать на мою веру, говоря, что она детерминирована эволюционно и биологически, но ведь в таком случае и атеизм Докинза точно так же детерминирован эволюционно и биологически. Более того, в атеистической картине мира его атеизм, как и моя вера, определяется поведением материи в коре его головного мозга, то есть неизбежно сводится к до-рациональным и до-сознательным причинам. И если сведение к таким причинам дискредитирует мой теизм, то почему не атеизм самого Докинза?

Как мы вообще можем быть уверены в нашей способности познавать истину, если все нашим способности, включая когнитивные и интеллектуальные, сформированы слепым и, как предполагается, никем не направляемым процессом эволюции?

Как отмечает, например, американский философ Альвин Плантинга, эволюция не поощряет поиск истины – она поощряет поведение, которое помогает особи выжить и оставить потомство, а это совершенно не обязательно связано с познанием истины.

Конечно, бывают истины узко практического характера: тигры кусаются, огонь жжется, такие-то коренья съедобны, а такими-то можно жестоко отравиться. Но бывают истины, о которых мы спорим с Докинзом: как устроено мироздание? Каков смысл жизни? Каковы наши нравственные обязанности? К истинам такого рода эволюция, как минимум, равнодушна.

Статистически люди верующие имеют больше детей, то есть продвигают свои гены гораздо успешнее атеистов. Эволюция явно не поощряет атеизм, и мы должны признать, что: либо атеизм ложен, либо эволюция поощряет «религиозные заблуждения». Но если эволюция поощряет заблуждения – лишь бы они помогали выжить и размножиться – то как вообще наша способность к познанию истины могла бы выработаться в ходе эволюции?

Четвертое. Является ли такое объяснение религии сколько-нибудь «научным»? Научная теория должна удовлетворять ряду критериев, в частности, так называемому критерию фальсифицируемости – то есть допускать возможность получения данных, которые бы ее опровергали. Этот критерий выдвинул в 1935 году теоретик науки Карл Поппер, который обратил внимание, что некоторые теории, претендующие на научность (например, марксизм или психоанализ), невозможно подвергнуть экспериментальной проверке – их сторонники будут интерпретировать абсолютно любые события и любое поведение людей как подтверждающие их взгляды.

По этой же причине объяснения религии, которые выдвигает Докинз, также не могут быть подвергнуты проверке. Мы можем найти «эволюционные причины» чему угодно. Религии, атеизму, распущенности, верности, жадности, щедрости, агрессии, кооперации – не существует в принципе и не может существовать вообразимого явления человеческой психики, которому бы Докинз (и иже с ним) не нашел бы эволюционного объяснения. Но это уже выводит его построения за рамки собственно науки.

Пятое. Возникновение какой именно религии это должно объяснять? Примем на минуту, что анимизм возник из эволюционной склонности людей одушевлять неодушевленные предметы и явления природы. Как это опровергает христианскую веру, которая с анимизмом никак не связана? Как мы видим в тексте Докинза, он не может провести различение между анимизмом, суевериями вида «если я одену полосатые носки, мне повезет в карты», идеей, что раз огонь надо кормить, он, видимо, является живым существом, и библейской верой в Бога. Это обычная проблема «научных атеистов», которые делят человеческие воззрения на «атеизм» и «религиозные верования», не отдавая себе отчета, что эти верования являются очень разными, и критика, высказанная в отношении некоторых из них, просто не будет иметь никакого отношения к другим.

Здесь мы, как в примере с «воскресшим Элвисом», имеем дело не с «объяснением путем указания причин», а «объяснением путем ложных аналогий». Люди в африканской саванне думают, что в траве прячется тигр, хотя её просто колышет ветер, а тигр порожден их слишком настороженным воображением – подобно этому люди в церквях поклоняются воображаемому Богу. Но подобного рода объяснение обращается к нашему воображению, а не к логике. С логической точки зрения оно совершенно неосновательно.

https://azbyka.ru/otechnik/Sergej_Hudiev/lozhnye-analogii-i-drugie-ritoricheskie-priemy/

Рустем Вахитов — Марксизм и православная философия: притяжение противоположностей

1.
Исследователи русской философии Серебряного века обыкновенно не слишком акцентируют внимание на том факте, что практически все крупные представители этой генерации глубочайших религиозных мыслителей — Булгаков, Бердяев, Гершензон, Струве, Франк первоначально прошли школу марксизма. Это относят на счет моды на марксизм в начале ХХ века, когда марксизм воспринимался как самое новое слово «передовой» западной философской и общественно-политической мысли. Такая позиция современных исследователей субъективно понятна: сами они вышли из советской марксистской философии, с которой не без удовольствия распростились в эпоху перестройки ради полюбившейся им религиозной философии и им даже психологически трудно представить Булгакова или Струве марксистом и размышлять о том, какое значение в их эволюции сыграл марксистский период. Но субъективные симпатии или антипатии, вообще говоря — не повод отказываться от объективности историко-философского исследования, отмахиваться от серьезных и существенных вопросов легковесными ответами. В самом деле, при чем здесь стремление к моде, если речь идет не о фиглярах философских салонов, а о таких фигурах как Булгаков, Бердяев, которые, как показала сама их жизнь, ради истины, как они ее понимали, готовы были не только прослыть старомодными, но и пожертвовать своей репутацией в глазах «передовой» общественности и не только репутацией, но и жизнью?

Выходит, здесь не простой биографический поворот, а проблема, выходящая за рамки личностей, носящая общественный и даже социально-культурный и философский характер. Я бы даже еще больше заострил эту проблему и отметил, что только философы, бывшие марксистами, перешли к коренному, суровому и величественному церковному православию, да не просто перешли, а по-настоящему воцерквились, многие стали даже священниками и погибли мученической смертью за веру. Что же касается либералов западнического, европейского образца вроде Милюкова, то для них православие оставалось этнографическим феноменом, с которым они мирились лишь в силу своей принадлежности к русской культуре. Будь они последовательнее и радикальнее, они бы предпочли православию розовое, общегуманистическое протестантство. Быть может, есть нечто такое в марксизме, что благоприятствует обращению именно в церковное и ортодоксальное христианство и чего совершенно нет в либерализме? И, возможно, именно благодаря такому — нет, не совпадению: слишком много глубинных различий между византийски-московским православием и немецким «научным социализмом»! — но притяжению противоположностей, между ними наблюдалась такая страстная борьба. Марксисты в России так истово боролись с православием не только по политическим причинам, а потому что интуитивно чувствовали, что православное мировоззрение говорит нечто схожее с марксизмом, но говорит по-своему, исходя из иных мировоззренческих аксиом и делая иные экзистенциальные выводы.

2.
Мы не должны забывать, что марксизм по сути своей был и остается наиболее внушительной и глубокой попыткой преодоления либерального антропоцентризма в рамках западной секулярной культуры. А. Ф. Лосев определяет базовый миф либерального мировоззрения как миф об активном, творческом субъекте с усложненным внутренним миром, управляющим объектом, низведенным до онтологического скелета, механизма. Человеческий субъект здесь разрастается до таких размеров, что он будто «высасывает жизненные соки» из объекта — представлений о Божестве, природе, обществе. Бог здесь предстает не более чем «высший принцип», «комический разум», который даже и не вмешивается в дела мира, а просто дает ему «первотолчок». Мир здесь — механизм, действующий по примитивным простым и понятным законам, однородный, плоский, унылый, скучный, не знающий ни чуда, ни тайны, ни онтологической глубины. Общество — просто фикция, договор индивидов-граждан, которые и составляют истинное, полнокровное бытие (так что здесь даже разговоров нет о правах общества, народа, сословия, что было очевидным, естественным для древности и средних веков, на первом плане — права человека, обкорнанного, лишенного связей и привязанностей социального атома).

Не было еще в человеческой истории такой культуры, которая объявляла бы человека полноправным властелином природы! В язычестве человек понимался как часть космоса, причем часть не очень-то и важная, без которой космос — самоценный божественный организм вполне обойдется. И даже в христианстве, где Бог отдает природу во власть Адаму, речь идет не о самодеятельном праве на мир, а о власти, данной от Бога, и отобранной после грехопадения. Только буржуазно-либеральная культура ставит секулярного человека над миром, заявляет, что он — управитель машины-природы, изучивший все ее «шестеренки» и «рычаги». Не было еще в человеческой истории культуры, которая объявляла бы человека и властелином истории. Для античности человек, пусть даже великий политик, царь, полководец — игрушка в руках всесильной и иррациональной судьбы. Для средних веков человек — даже король или папа римский, глава государства или церкви — исполнитель предвечного Божественного замысла о человечестве. Только буржуазно-либерльная культура вводит понятие «великого исторического деятеля», который творит историю по своей воле, ведя за собой пассивные массы.

Марксизм же разрушил этот морок титанического антропоцентризма. Он, выражаясь языком православной философии, смирил эмансипированного либерального титанического субъекта, возомнившего себя творцом Природы и Истории. Человек для марксизма — не всемогущий свободный самодостаточный индивид, а лишь часть общества, из общества черпающий силы и исток своего бытия, и вне и без общества не существующий. Если либерализм утверждал, что человек создал общество через рациональный договор между свободными индивидами с врожденными правами, то марксизм возражает: напротив, это общество создало человека. Для марксизма человек, по сути своей — лишь совокупность всех общественных отношений1, свобода человека — осознанное подчинение необходимости общественно-исторического закона, этого истинного демиурга истории. Конечно, если сравнивать эту концепцию с православным видением человека и истории, то между ними обнаруживается существенная разница. Правда, состоит она не в том, что марксизм отрицает и даже ущемляет человеческую личность, о чем любят порассуждать сторонники «розового», «гуманистического» христианства, пронизанного интенциями «века сего» — буржуазно-либерального мира. Увы, им неведома разница между человеческой индивидуальностью и личностью, а между тем, на ней стоит вся антропология истинного, сурового византийски-московского церковного христианства, так ярко обрисованного в трудах К. Н. Леонтьева. Согласно этому истинному, православному христианству человек тем более является личностью в христианском смысле, чем меньше он является индивидуальностью в смысле буржуазном. Путь к высотам личности как Образа Божьего лежит через смирение, самоограничение, отказ от титанически-либеральной свободы. Напротив эмансипация, обретение самочинной, безбожной свободы, превращение в либерального индивида означает погубление в себе подлинной личности. Вот в чем марксизм и православие перекликаются друг с другом: человек и тут, и там не самоценен, он лишь — образ, в одном случае общества, в другом — Бога. Свобода человека и тут и там не абсолютна, чем менее человек свободен по своей самовластной воле, чем более он добровольно подчиняется необходимости — Промысла Божьего или Исторического Закона.

Конечно, с точки зрения православия марксизм — тоже титанизм. Но это уже другой, не либеральный титанизм, в котором обожествляется не человек, а общество. На первый взгляд, это еще большее отклонение маятника безбожия от исходной точки традиционного мировидения, но это обманчивое впечатление. Платон в «Законах» парадоксально утверждал, что построить государство философов-мистиков возможно, если взять за основу тираническое государство. Тирания дальше всего от совершенного государства философов, но по причудливому закону диалектики только через глубочайшее падение и возможен высочайший взлет. Точно также и марксизм более радикально отрицает религию и традиционные ценности, чем либерализм (например, марксизм отрицает семью, патриотизм, что в либеральный дискурс еще вполне вписывается). Но именно поэтому переход от марксизма к православию легче, чем от либерализма к православию. Человеку, который уже привык видеть в себе, не центр мироздания, а средоточие общественных сил, микросоциум, послушного агента исторического закона, легче признать себя образом Божьим и исполнителем Божественного Промысла.

Итак, не случайно русские философы Серебряного века, породившие православный ренессанс, прошли через марксизм. И возможно, есть нечто провиденциальное в том, что впоследствии прошло через марксизм и все наше российское философское общество. Не исключено, что в этом залог скорого возращения наших философов в лоно православной мысли, и не исключено также, что путь через ворота марксизма был единственной дорогой к воцерквлению нашей философии.

Отсюда, на мой взгляд, следуют важнейшие выводы. Нам, наследником русской религиозной философии Серебряного века, нужно пересмотреть свое отношение к собственному «марксистскому прошлому», увидеть в нем диалектически-необходимый этап и иначе оценить проблематику советского марксизма (так, философы всеединства должны осмыслить концепцию идеального, имеющуюся у Э. Ильенкова, открывшего новую социальную грань идеального, неведомую классическому платонизму). И далее нам необходимо понять, что марксизм есть законный союзник православной философии всеединства в борьбе с современной экспансией англо-саксонских либеральных течений (и, прежде всего, позитивизма) в российское философское пространство, которая грозит покончить с уникальным ликом русской интеллектуальной традиции.

Рустем Вахитов

http://nevmenandr.net/vaxitov/marx_christ.php

Медоваров - К ТРАДИЦИОНАЛИСТСКОМУ ПРОЧТЕНИЮ ЛЕНИНИЗМА. Часть 2

Часть 1 : https://sbitnevsv.livejournal.com/1557476.html

Наиболее ярким примером синтеза марксизма-ленинизма с объективно-идеалистической, а именно неоплатонической, диалектикой, был, безусловно, А.Ф. Лосев (инок Андроник). Хорошо известна его фраза о том, что после возвращения с Беломорканала он лишь «стал использовать язык марксизма», не меняя своих прежних убеждений. Но в последние годы справедливо ставится вопрос и о том, что в самом марксизме было нечто, что вообще сделало возможным его плодотворное, хотя и странное, использование величайшим русским философом XX века. Уже несколько исследователей – как крайние либералы-западники Н. Прат и С.С. Аверинцев, так и идеолог т.н. «красного евразийства» Р.Р. Вахитов – отмечали, что самый стиль Лосева изначально был близок к большевистскому, при всём кардинальном различии в содержании их текстов.

Мы можем добавить, что лосевская манера аргументации (и ругательств) также удивительно схожа с ленинской. Важнейшее значение имеет и тенденция выводить все политические, социальные, идеологические и экономические особенности той или иной культуры или исторического периода из одного-единственного принципа – некоего «прасимвола» у Лосева, или, к примеру, Шпенглера, и из производственных отношений («первичной клеточки общества») в марксизме. «Мысль Лосева, именно как мысль, вне всяких обстоятельств, была одержима императивом жёсткого, неумолимого единства, по закону которого самомалейшие черты “целостного лика” и “мировоззренческого стиля” должны диалектически выводиться из некоего исходного принципа; выводиться с той мерой обязательности, принудительности, которая нормальна в евклидовой геометрии», – писал Аверинцев[21].

Этот «монистический стиль», или «вещание оракулов», к слову, всегда был ненавистен либералам, в самой по себе дисциплине мысли видящих пугало «фашизма», и не случайно Поппер в своём «Открытом обществе и его врагах» отнёс к числу «оракулов» наряду с Гераклитом, Платоном и Аристотелем также Гегеля, Шпенглера, Тойнби и Маркса (правда, последнего – с оговорками). И в самом деле, «монистический» стиль мышления, не столь явно выраженный у самих Маркса и Энгельса, достиг высшего развития в ленинизме. Именно поэтому Лосеву, в 20-е годы выводившему (по образцу Шпенглера) античное рабовладение из базовой «телесной» интуиции древних греков, в послевоенное время было столь же легко переворачивать эту формулу и выводить особенности платонизма из факта рабовладения. Разумеющим этого было достаточно, чтобы понять, что на самом деле имел в виду Лосев – ведь структура его рассуждений, отмечает Н. Прат, оставалась той же самой[22].

Интересно, что Лосев, помнивший про пророчества К.Н. Леонтьева о социализме как новом феодализме и о «коммунистическом тайном советнике», выслушивающем доклады о соблюдении народом постов, уже в 1918 г. с удовлетворением отмечал, что путь насилия неизбежно приведёт большевиков к монархизму: «Социализм только и возможен при монархизме…. Это, извините, это – религия и онтология»[23]. В его прозе 30-х годов также звучит явное одобрение практики советского строительства – при всём его презрении к «токсическим отходам» советской философии, по меткой характеристике А.Г. Дугина. «В наследии Лосева есть и откровенно антикоммунистические и антисоветские сентенции… но есть и попытки выявить консервативный смысл советской цивилизации… и даже прямые утверждения о неизбежности победы коллективистских ценностей… во всём мире… Трудно согласиться с тем, что “марксистские вставки” Лосева были простой маскировкой, “потёмкинскими деревнями” или скрытой издёвкой, “ироническим марксизмом”…», – пишет Р.Р. Вахитов[24]. Ему вторит Н. Прат: «Он [Лосев] позволяет себе смелые выпады против идеологии коммунизма, но можно ли его назвать подлинным противником коммунистического тоталитаризма? В сущности, он вполне одобряет его методы, хотя и осуждает его идеологию».

Легко овладев после лагеря основными трудами Маркса, Энгельса и Ленина, Лосев быстро понял, что он является куда более последовательным марксистом, чем сами путаники-марксисты и даже чем сам Ленин, и что он в состоянии двинуть «диалектический материализм» (сам по себе эклектический и нелепый) в направлении к «сакральному материализму». Причины такой позиции Лосева во многом заключались в том, что с ранних лет и до последних дней жизни он испытывал глубочайшую ненависть к буржуазии, либеральному индивидуализму и капитализму. Язык советского марксизма позволял Лосеву даже не маскировать эту ненависть в работах разных лет – хотя врагом всего проекта Модерна он был, безусловно, справа, а не слева… Поэтому он и прямо называл себя более марксистом, чем марксисты, заявляя, что атеизм и материализм как таковые – мировоззрение именно буржуазное, а потому последовательные коммунисты должны от них отказаться… Поэтому он, в конце концов, на вопрос ректора МГПИ: «Вы до сих пор верите в Бога?» – ответил: «Ленин утверждал, что абсолютная истина существует». Тем самым сбылись опасения Богданова и Базарова насчёт авторитарно-религиозной природы ленинского учения о достижимости объективной и абсолютной истины…



Укажем на ещё два наиболее показательных случая, когда Лосев имел возможность открыто высказаться о сходстве объективно-идеалистической метафизики с марксизмом. Однажды ему довелось поразмышлять о том, как отнёсся бы Владимир Соловьёв к победившему диалектическому материализму: «Если представить себе чудо, что до полного развития марксизма-ленинизма в России Соловьёв всё-таки уже его знал, то неизбежно вытекает следующее: (1) он не мог критиковать диалектический метод (поскольку диалектика – основа философии Соловьёва), а мог только его одобрять; (2) – он никак не мог оспаривать теорию, направленную на критику капитализма и предвестие об его гибели, поскольку сам философ глубоко чувствовал обречённость и недолговременность всей западной, буржуазно-капиталистической культуры; и, наконец, (3) сам предчувствовал наступление новой эпохи после небывалых мировых катастроф. Единственно, против чего Соловьев бы резко возражал в марксистско-ленинской теории, если бы у него, действительно, было бы хоть какое-нибудь с ним знакомство, это против материалистического понимания всех исторических процессов и возможности радикальной социалистической революции… Соловьёв мог найти также и положительное в той материалистической теории, которую мы теперь безоговорочно считаем чуждой ему. Вспомним, например, его мысли о высокой роли материи, его стихи, обращенные к Владычице-Земле». Опять всё та же «сакральная материя», которой так боялись кантианцы и махисты!

Однако вряд ли Лосев был здесь прав относительно самого Соловьёва – слишком уж сильны были у того либерально-гуманистические предубеждения, да и о Марксе он отзывался пренебрежительно. Зато Лосев безусловно прав в том, что логически последовательное развитие соловьёвских ориентиров абсолютных истины, блага и красоты действительно не могло не привести к смычке «соловьёвцев» Флоренского и Лосева с марксизмом-ленинизмом (пусть даже вопреки желанию самого Соловьёва, будь он жив), что гениально почувствовал ещё в 1910 г. уже цитированный нами Богданов.

Второй момент, на который мы бы хотели здесь обратить внимание, касается марксистского прочтения платонизма. Не секрет, что в казённых советских учебниках философии повторялись старые либеральные характеристики теории идей у Платона как якобы гипостазированных общих понятий (по Э. Целлеру). Лосев же, будучи в отрицании буржуазно-либеральных теорий гораздо последовательнее самих марксистов, указывал (умело используя высказывание Ленина о том, что умный идеализм гораздо лучше глупого, т.е. механистического, материализма) на принципиальное сходство платонизма с марксизмом в вопросе о единстве и взаимосвязи материального и идеального – в противоположность всем видам господствующего на Западе антитрадиционного субъективизма, для которого, по сути, как материальный, так и духовный мир – иллюзия или порождение мыслящего индивида.

Р.Р. Вахитов пишет: «Марксизм даёт своеобычный, может быть, не во всех своих аспектах приемлемый для платоника, но всё же ответ на вопрос центральный для любой версии платонизма… – вопрос о единстве материального и идеального. Рассуждения марксистов о том, что идеи нельзя объяснять через одни только идеи, они есть отображение процесса воспроизводства реальной, материальной жизни – что это как не специфичное и вполне неосознанное развитие платоновской диалектики одного и иного, материи и идеи из… “Парменида” и аристотелевской критики обособленного существования идеального?»[25].

Этот принципиально важный момент совершенно независимо от Лосева развил другой философ, сформировавшийся уже в послевоенный период, но каким-то чудом действительно научившийся мыслить вопреки окружавшим его производителям «токсических отходов». Речь идёт об Э.В. Ильенкове (1924 – 1979), который наиболее подробно и глубоко обосновал родство платоновского и ленинского учения об идеальном как существующем объективно, а не в головах отдельных автономных индивидов, как полагали его оппоненты во главе с Д.И. Дубровским, по сути – либералы, мимикрировавшие под марксизм. К попыткам контрабандно протащить философский либерализм Ильенков был не менее непримирим, чем Лосев и сам Ленин. «Ильенков был совершенно прав, когда указывал, что психофизиологическая трактовка идеального, сводящая его к порождению индивидуальной психики и тела, есть никакая иная, а буржуазная трактовка, чужеродная для марксизма и советской философии», – отмечает Р.Р. Вахитов[26].

Вместо старой, уничижительной целлеровской трактовки платонизма, сохранявшейся в советских учебных пособиях, Ильенков предложил принципиально новую: по его мысли, «Платон – ни много ни мало, почти за две тысячи лет до Маркса открыл общественное сознание и изобразил его в виде своего надкосмического, сверхчувственного мира вечных, божественных идей». У Ильенкова остались ученики и просто последователи, в числе которых нам хотелось бы назвать недавно скончавшегося новосибирского философа А.Е. Соколова (1945 – 2009), в своих работах синтезировавшего наследие Ильенкова с русским имяславием и критически переоценившего наследие Энгельса. Смеем утверждать, что безвременно скончавшийся профессор Соколов близко подошёл к традиционалистскому учению о возникновении человека и языка.



Подведём итоги. Главное, что сделало возможной смычку марксизма-ленинизма с традиционной объективно-идеалистической метафизикой – это принципиальная авторитарность и монистичность их стиля, их ориентация на постижение, а точнее – откровение абсолютной истины, а также присущие обоим антибуржуазность и антииндивидуализм – другими словами, все основные черты «авторитарных», «идеациональных» (по П. Сорокину) или «средневековых» стадий в развитии общества. Р.Р. Вахитов пишет: «Согласно истинному, православному христианству человек тем более является личностью в христианском смысле, чем меньше он является индивидуальностью в смысле буржуазном. Путь к высотам личности как Образа Божьего лежит через смирение, самоограничение, отказ от титанически-либеральной свободы. Напротив эмансипация, обретение самочинной, безбожной свободы, превращение в либерального индивида означает погубление в себе подлинной личности. Вот в чём марксизм и православие перекликаются друг с другом: человек и тут, и там не самоценен, он лишь – образ, в одном случае общества, в другом – Бога»[27].

Конечно, в специфических условиях русского археомодерна указанная смычка не могла не принять явно уродливые формы. И всё же можно говорить о том, что крайности ленинизма и православного прототрадиционализма Флоренского и Лосева сошлись в общем отрицании духа Модерна и проекта Просвещения, как то и предвидели махисты. «Марксизм более радикально отрицает религию и традиционные ценности, чем либерализм… Но именно поэтому переход от марксизма к православию легче, чем от либерализма к православию. Человеку, который уже привык видеть в себе не центр мироздания, а средоточие общественных сил, микросоциум, послушного агента исторического закона, легче признать себя образом Божьим и исполнителем Божественного Промысла», – указывает Р.Р. Вахитов, сравнивая такой переход с резким и парадоксальным переходом от тиранического полиса к вроде бы противоположному ему платоновскому идеальному государству.

Вахитов обращает внимание и на фактическую сторону дела: «Только философы, бывшие марксистами, перешли к коренному, суровому и величественному церковному православию, да не просто перешли, а по-настоящему воцерковились, многие стали даже священниками и погибли мученической смертью за веру. Что же касается либералов западнического, европейского образца вроде Милюкова, то для них православие оставалось этнографическим феноменом, с которым они мирились лишь в силу своей принадлежности к русской культуре. Будь они последовательнее и радикальнее, они бы предпочли православию розовое, общегуманистическое протестантство.

Быть может, есть нечто такое в марксизме, что благоприятствует обращению именно в церковное и ортодоксальное христианство и чего совершенно нет в либерализме? И, возможно, именно благодаря такому – нет, не совпадению: слишком много глубинных различий между византийски-московским православием и немецким “научным социализмом”! – но притяжению противоположностей, между ними наблюдалась такая страстная борьба»[28].

И всё-таки – не слишком ли идеализирован и «приглажен» вывод Вахитова о том, что «марксизм по сути своей был и остается наиболее внушительной и глубокой попыткой преодоления либерального антропоцентризма в рамках западной секулярной культуры… Марксизм есть законный союзник православной философии всеединства в борьбе с современной экспансией англосаксонских либеральных течений (и, прежде всего, позитивизма) в российское философское пространство, которая грозит покончить с уникальным ликом русской интеллектуальной традиции»[29]?

Невозможно отрицать тот ущерб, который правление большевиков нанесло России вообще и русской мысли в частности. Катастрофа урбанизации и разрушение святынь – такие же факты, как и то, что по вине советской власти Флоренский был расстрелян, Лосев ослеп в лагере, а Ильенков в «застойные» уже времена доведён до самоубийства. «Никакой режим не терпит, чтобы его до конца понимали и продумывали. Да и вообще никто и ничто на свете этого не любит. А философ как раз хочет всё понимать», – говорил персонаж лосевской повести…[30] Но ведь можно вспомнить и очевидный материальный урон, который нанесли русскому народу неоднократные монгольские вторжения на протяжении XIII века. Тем не менее, как писал евразиец П.Н. Савицкий, «велико счастье Руси, что в момент, когда в силу внутреннего разложения она должна была пасть, она досталась татарам, и никому другому»[31]. Ведь при европейском или, к примеру, турецком завоевании Русь могла тогда просто не выжить. Поэтому мы можем сказать: счастье России, что в момент распада и разложения к осени 1917 года она досталась Ленину с его «Материализмом и эмпириокритицизмом», и никому другому (в том числе и среди самих большевиков). И разве нет некоего пусть извращённого, но символизма в том, что если уж считать вождя большевиков философом, то вплоть до 2006 г. это был единственный философ, которому в России имелись памятники? Ведь, как отмечал тот же Р.Р. Вахитов, «представим себе, что в СССР был бы государственной философией позитивизм – не такой уж гипотетический случай, вспомним, что так оно и было в Бразилии, – что бы делал тогда диалектик Лосев? Ведь марксизм позволяет хотя бы ставить философские проблемы, рассуждать о диалектике сущности и явления, об иерархии и единстве универсума, о феномене идеального, для позитивизма же всё это не более чем псевдопроблемы…»[32].

Итак, всё-таки «есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах», хотя надо честно признать, что не только керженский и что сам по себе ленинизм – это всё же, безусловно, отнюдь не традиционная метафизика и не то, что нам нужно. «Диалектический материализм» был не более и не менее чем только шансом, которым можно было воспользоваться или не воспользоваться. Опыт последних лет показывает, что современные ортодоксальные марксисты-ленинисты не могут и не хотят быть союзниками евразийства и традиционализма и довольно часто становятся на сторону врагов России. А это значит, что лишь переосмысленный и переработанный едва ли не до неузнаваемости в духе традиционалистской метафизики опыт ленинизма может и должен стать для нас полезным.

http://novsoc.ru/m-medovarov-k-traditsionalistskomu-prochteniyu-leninizma/