Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Цитаты из алхимиков



Об Алхимическом Ферменте. 149 Канон из "157 Алхимических канонов" Ф.М. Ван Гельмонта гласит:
Если кто будет готовить и возвышать Ртуть в Металл, пусть добавит к ней немного Фермента, чтобы она могла возвыситься до такой металлической степени, какой сможет.
— Ферменты (от лат. fermentum — закваска) (энзимы), белки, выполняющие роль катализаторов в живых организмах. Основная функция ферментов заключается в ускорении превращения веществ, поступающих в организм и образующихся при метаболизме (для обновления клеточных структур, для обеспечения энергией и др.), а также регулировании биохимических процессов (например, реализации генетической информации), в том числе в ответ на изменяющиеся условия. Термин фермент был предложен в XVII в. отцом нашего автора, химиком Яном Баптистом Ван Гельмонтом (1580 – 1644) при обсуждении механизмов пищеварения. В «Выписках» из произведений известных алхимиков Клод д’Иже приводит пространную цитату из трактата Грийо де Живри «XII Размышлений о Великом Делании» (1907), касающуюся этого предмета: «Материя, в сущности, разрушаема; однако в ней содержится неразрушимая девственная закваска (ferment), небольшую часть которой содержит любая особь любого рода. Благодаря этой закваске от особи к особи переходят, вопреки разложению и разрушению, одни и те же формы. Говорят, будто всякое зарождение проистекает из разложения; это хула и заблуждение; зарождение происходит от бессмертного источника, пребывающего в каждом существе и неподвластного разложению и разрушению. Зарождение освобождает животворящее начало, развивающееся через таинственную работу, именуемую ферментацией или брожением, и дает рождение новому бытию».

Беседа О ФИЛОСОФСКОМ КАМНЕ, предпосланная D. Hensing из Гиссена
в его Demonstrationibus chemicis publicis, месяц ноябрь 1722
§ 16. Но для того, чтобы в этом поиске (семени золота - О.К.) не встать на ложный путь, мы хотим еще раз привести из истинной Философии верные аксиомы:
( 1) Наш раствор и наша Вода <> - металлический, тяжелый, ярко-сверкающий ликер, не увлажняющий руки.
(2) Затем, наша Вода находится в близком родстве с металлами, вследствие чего очень тесно связана с ними и оставляет их очень неохотно.
(3) Наша Вода, после ее приготовления - как летучий дух, невредима в огне или остается в нем абсолютно устойчивой.
(4) Наша Вода в определенном количестве соединяется с золотом и серебром, делает их летучими и также весьма огнеустойчивыми.

Ириней Филалет "Отворенный вход в замкнутый Царский Чертог".
Меркурий же требует внутреннего и сущностного очищения, кое состоит в добавлении истинного сульфура в соответствии с числом орлов; только тогда он будет очищен радикально.

Бернгард, граф Тревизанский. "О Камне Философов".
Субъект или то, с чем работают в этом удивительном Искусстве, есть Золото и Серебро или, скорее, Муж и Жена. Муж теплый и сухой, но Жена - холодная и влажная, и, прежде всего, ты должен знать, что наш Камень не будет составлен ни от каких-либо других вещей. И хотя Философы называют многие вещи, но все же, говоря о них, они лукавят.

А.Й. Кирхвегер. "Золотая цепь Гомера, или Описание начал Природы и природных вещей".
Этот Дух есть автор, причина и инициатор всех изменений. Он восходит через гниение, вываривая и сепарируя, в это время, чистое от нечистого; затем он связывает, коагулирует и беспрерывно связывает до абсолютности, какой бы срок не был отпущен индивиду. Снова сгнивает, растворяет, сепарирует, пока опять не приготовит отсюда нечто иное. Этот Дух ест генератор, консерватор, деструктор и регенератор всех вещей мира.

Ф.М. Ван Гельмонт «157 Алхимических Канона».
«38. Окалина Луны, будучи измененной, поспешно пьет собственную Ртуть; Философское Основание Минералов».

Francisco Sebastiano Fulvo Melvolodemet. "Non plus ultra Veritatis"
Простая сублимация - возгонка материи по стенам сосуда и в capite Aludelis,* но философская сублимация - очищение материи от нечистот, при помощи которой наша единая вещь становится летучей, благородной и чистой, равно также не принимающей стороннего.
Она также ничего не принимает своей сущностью, но только сублимирует и изгоняет избыточное и враждебное. Но это осуществляется не путем простой сублимации, которая не может все, что избыточное, нечистое и видимое, обратить в истинную материю,
но это совершает философская посредством нашего Огня.

Василий Валентин. "Об Универсальности всего этого мира".
"Нужно искать, найти и получить эту воду. Но не простую земную воду, а ту, которая является верной, истинной, безгрешной небесной Водой. <> Она спиритуальным образом была излита на землю Силами небесными, дав рождение, рост и завершение всех металлов. Поэтому также древними мудрецами такая Вода называлась Меркурием, но я называю ее Духом Меркурия".

https://vk.com/club106737769

Дугин - Облачное тело 1999

Kогда современные ученые хотят наглядно объяснить теорию хаоса, они часто используют образ облаков. Цикл существования облаков представляет собой типичную хаотическую систему. С одной стороны, их общая траектория и структура подчиняются некоторой логике, можно высчитать и предопределить их консистенцию, их направление, их плотность. Но на более конкретном уровне, их поведение непредсказуемо; фигуры, в которые они складываются, абсолютно произвольны, конфигурации спонтанны. Здесь отступают на задний план и теория вероятности, и статистические закономерности. Облака ускользают от строгих приемов классического анализа, тяготеют к спонтанной неопределенности, к произвольной свободе постоянно менять свои объемы и узоры.
Collapse )

Английские корни расизма

Дмитрий Перетолчин



Йозеф Геббельс считал «отцом нашего духа» и «пионером» нацизма именно Хьюстона Чемберлена, которого ставили в один ряд с графом Жозефом Артуром де Гобино, который тоже, надо заметить, не был немцем.

«В конце концов, ни одно немецкое правительство в своей силовой политической экс­пансии никогда не получало такой поддержки со стороны Англии, как правительство Адольфа Гитлера, И, пожалуй, ни один глава немецкого государства так не идеализировал Англию, как Гитлер. Нацистский режим всегда относился к британской империи как к «старшему брату Третьего рейха, связанному с Германией об­щими постулатами о расовом превосходстве».

Мануэль Саркисянц «Английские корни немецкого фашизма»
Collapse )

Культура полей погребальных урн и катастрофа бронзового века

В конце бронзового века в Европе резко меняетя погребальный обряд.
До этого были курганные захоронения :
https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_курганных_погребений
https://en.wikipedia.org/wiki/Tumulus_culture
Теперь кремация и захоронение без насыпей, в сосудах (урнах) или без них.
В предшествующий Курганный период были характерны коллективные захоронения под насыпными курганами, по крайней мере, для знатных или важных представителей. В наступившую же Урнопольскую эпоху преимущественно стали хоронить поодиночке, хотя иногда продолжали делать и курганы.
Появилась Культура Полей Погребальных Урн (КППУ) :
https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_полей_погребальных_урн
https://en.wikipedia.org/wiki/Urnfield_culture
https://en.wikipedia.org/wiki/Golden_hat


Collapse )

Перлы гугло-перевода археологических статей из Википедии

Мария Гимбутас рассматривает включение животных в могилу как навязчивый элемент культуры .

Практика сутти , предположенная Гимбутасом, также рассматривается как очень навязчивый культурный элемент.

GAC известен прежде всего из его захоронений. Ингумация была в яме или сундуке. К серьезным дарам относятся типичные шаровидные амфоры и каменные топоры.

Степень, в которой сати практикуется в истории, не ясна с ясностью.

Культура проводной посуды охватывает обширную территорию

Согласно Haak et al. (2017), люди из Шнурки были носителями

Культура « Шнурованная посуда»

Археологи отмечают, что проводная посуда не была «единой культурой», поскольку группы проволочной посуды

Сегодня проводная посуда в настоящее время повсеместно рассматривается как навязчивая , хотя не обязательно агрессивная,

Гипотеза о степи помещает родину пирога в понтийскую степь около 4000 г. до н.э.

Parpola рассматривает культуру Триполье как место рождения колесных транспортных средств, и, следовательно, как родину для позднего пирога, предполагая, что на раннем пироге говорили скелеты Скеля (ранняя культура Среднего Стога [2] )

Поздние неолитические и бронзовые жители Центральной Европы, опрошенные в древних исследованиях ДНК, убедительно показали смесь предков

Погребение происходило в плоских могилах или под небольшими опухолями в согнутом положении

Могильные товары для мужчин обычно включается каменный боевой топор. Вообще говоря, керамика в виде мензурок и других видов является наиболее распространенным подарком к погребению. Они часто были украшены шнуром, иногда с разрезами и другими видами впечатлений.

Примерно современная культура стаканов имела сходные традиции погребения. Экскаваторы предположили, что могила могла принадлежать

По состоянию на октябрь 2019 года была извлечена Y-ДНК более чем 26 самцов в проводной упаковке

В ноябрьском исследовании 2015 года, опубликованном в журнале Nature, был проведен анализ восьми мужчин, обитающих в Шнурках, похороненных в Эсперштедте

В июне 2015 года в журнале «Nature» было опубликовано исследование, посвященное анализу мужчины из шнуровой посуды

В исследовании, опубликованном в 2019 году в « Слушаниях Королевского общества B» , была извлечена Y-ДНК двух самцов с проводным соединением

Культура мензурки с выступающими ногами (PFB), подмножество культуры Single Grave.

Урало-индоевропейские контакты начинаются только в период проводной связи

Общие мотивы, включая жуликов и топоров, кажутся символами политической власти, так же, как жулик был символом египетских фараонов

Волосовцы также поддерживали контакты с родственниками-лингвистами, которые поселились в Финляндии и русской Карелии

Экономика кажется довольно мобильной, но мы предупреждаем, что домашние свиньи найдены

Как обычно в древних культурах, наши основные знания о фаяново-балановской культуре происходят от их увечий

В июне 2015 года, опубликованном в журнале Nature , были опрошены один мужчина и три женщины андроновской культуры.

Эра производства ранней еды

Фон Брунн выделил 91 тип серпов, происходящих из 182 отдельных плесеней. 179 из 237 серпов показывают следы употребления.

Горшок из Польши, который показывает самое старое из известных изображений фургона, предположительно нарисованного зубрами, чьи останки были найдены вместе с горшком

Пояснения.
Проводная посуда, шнурованная посуда = шнуровая керамика Культура шнуровой керамики в России называют Культурой боевых топоров (https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_боевых_топоров)
Шнурки = население КШК
Проводная связь = связь через КШК
Культура стакана, мензурки = Культура воронковидных кубков (https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_воронковидных_кубков)
Пирог = ПИЕ - протоиндоевропейцы

Кратко об учении Зигмунда Фрейда

До конца XIX века господствовало представление о том, что психика человека едина и неделима. Зигмунд Фрейд подошел к этому вопросу иначе: он попытался проанализировать ее внутреннюю структуру и ввел для этого понятие бессознательного. Так появился психоанализ, ставший одним из важнейших элементов культуры XX века. Философ Елена Косилова подготовила для читателей «Ножа» подробный, но доступный путеводитель по учению Фрейда и разобрала основные положения его теории в десяти вопросах и ответах.

Как Фрейд представлял себе устройство психики?
Основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд не систематизировал свое учение о человеке. У него была собственная схема, но он предпочитал демонстрировать ее в действии, описывая случаи из практики.

Одна из лучших систематизаций теории Фрейда представлена в книге «Словарь по психоанализу» Жана Лапланша и Жана-Бертрана Понталиса. Они показали, что Фрейд пользовался двумя топиками (то есть схемами), под которыми и понимается учение об устройстве психики.

В первой топике речь шла о том, что у психики есть две основные инстанции: нижняя — бессознательное, верхняя — сознательное. Между ними существует инстанция цензуры, также бессознательная. Бессознательное имеет природу энергии, это резервуар напряжений (или влечений).

Влечения стремятся вырваться наружу и захватить власть, но цензура — ее природа довольно загадочна — ставит им преграду и заставляет влечения выходить наружу окольными путями.

Во второй топике психика состоит уже из трех уровней, которые определяются знаменитыми терминами «Оно», «Я» и «Сверх-Я» (их также называют «Ид», «Эго» и «Суперэго»). «Оно» — это бессознательное, и его природа все та же: вытесненные влечения. На верхнем уровне Фрейд расположил «Сверх-Я» — тоже скорее бессознательную, чем сознательную инстанцию. Она формируется под воздействием воспитания и представляет собой интериоризированные образы родителей — это не просто воспитание и система запретов, но и идентификация себя с родителями, а также формирование собственного идеала «Я».

Таким образом, во второй топике действуют уже две разнонаправленные инстанции — «Оно» и «Сверх-Я», а между ними находится не имеющая энергии прослойка «Я». Функция «Я» — управлять энергетическими потоками, реагировать на давление сверху и снизу. «Я» ничего не может, но при этом оно сознательно. В этой схеме «Я» еще более очевидно, чем раньше, представляется вторичным и производным относительно бессознательного.

Интересно, что трехчастная топика напоминает картину души, нарисованную Платоном: он описывал ее как колесницу с двумя конями, черным и белым, и возницей, который ими управляет. У Фрейда мы тоже видим два двигателя — условно черный и условно белый — и «Я» в качестве возницы (отметим, что Фрейд не давал «Оно» и «Сверх-Я» этической оценки).

Кстати, теория Фрейда об инстанциях психического аппарата — это первая в философии разработанная теория, согласно которой психика состоит из частей и не является чем-то цельным. До Фрейда господствовало представление о том, что душа едина (так считали, например, Платон и Декарт). Но с появлением понятия бессознательного говорить о частях стало легко. Эта идея получила развитие в современной аналитической философии сознания: например, философ Дэниел Деннет говорит, что у сознания нет никакого организующего центра и его части находятся в состоянии самоорганизации (Фрейд таких далеко идущих выводов не делал).

Что такое бессознательное и при чем тут истерия?
Зигмунд Фрейд, по сути, исходил из того, что духовная субстанция в человеке имеет материальное воплощение в виде энергии. Такой подход он представил в раннем тексте «Набросок одной психологии» (1895).

Фрейд предлагал посмотреть, что происходит с энергией внутри нервной системы: энергия может находиться в движении, накапливаться, совершать какую-то работу, а выходя за пределы нервной системы — переходить в другое состояние и формировать память.

Идея о том, что у энергии может быть «внутреннее» и «внешнее» состояние, впоследствии стала одним из главных постулатов в психоанализе. В основе этого учения лежит представление о бессознательном и сознательном как о двух составляющих психики человека.

На мысль о бессознательном Фрейда навел французский врач Жан Мартен Шарко, который стал использовать гипноз для лечения истерии. Шарко предположил, что симптомы истерии — слепота при здоровых глазах, обморок, паралич ног — возникают у людей с особой чувствительностью в результате внушения. С помощью гипноза врачу удавалось сначала внушить здоровым людям болезненные симптомы, а затем снять их. На Фрейда методы Шарко произвели огромное впечатление.

Вместе со своим учителем Йозефом Брейером Фрейд стал исследовать причины возникновения истерии и способы ее лечения. Результаты наблюдений легли в основу книги «Исследования истерии» (1895), в которой Фрейд и Брейер сформулировали гипотезу о вытесненной травме.

Они описали механизм возникновения истерии так: молодая девушка или девочка, пережившая опыт сексуального насилия, стыдится произошедшего, хочет об этом забыть и вытесняет травму. Со временем в нервной системе накапливается патологическое возбуждение, не находящее выхода. Нежелательные мысли не могут вырваться из бессознательного в сознание из-за специального механизма психики (Фрейд называет его цензурой), однако возбуждение все равно находит обходные пути и проявляется в виде истерии.

Терапия больных строилась с таким расчетом, чтобы дать накопившейся энергии выйти наружу. Предполагалось, что под гипнозом больные должны вспомнить тяжелое переживание и рассказать о нем. Брейер называл это чувство облегчения катарсисом (очищением). Девушки действительно вспоминали травмирующие события, а рассказав о них, излечивались. Вскоре стало ясно, что терапевтический эффект имеет сам катарсис и гипноз для достижения эффекта не обязателен.

Что такое вытеснение и откуда берутся сны?
Новые подходы к изучению бессознательного Фрейд сформулировал в работе «Толкование сновидений» 1900 года. В ней он пришел к выводу, что бессознательное состоит из вытесненных влечений, и значительно расширил идею вытеснения. Фрейд считал, что вытесняется не только то, что мучает (как в случае с травмой), но и то, что человек не хочет или не может в себе признать: агрессия, зависть, стремление к конкуренции, чувство превосходства над другими.

В анализе сновидений Фрейд исходил из того, что видеть во сне нечто нейтральное человеку неинтересно и незачем: сновидения возникают из-за того, что подспудные желания накапливаются в психике и требуют выхода. Когда они удовлетворяются в виде сновидений, человек успокаивается — это явление в психоанализе называется фантазийной реализацией.

Однако непосредственного удовлетворения желаний во сне не происходит: первичный импульс преобразуется в такой образ, который окажется приемлемым.
Процесс преобразования идет с помощью смещения, сгущения и символизации.

Смещением Фрейд называл прием подстановки одного объекта или образа вместо другого по принципу сходства: например, пациенту снится дядя Иосиф, а имеется в виду коллега Иосиф. Сгущение — это способность сновидения представить в одном образе несколько вытесненных. Символизация — появление во сне образа, лишенного сексуального смысла, вместо сексуального образа; это именно то, что давно стало расхожим мемом про фрейдизм: если снится длинный предмет, то это мужской половой орган, и так далее.

Как связаны либидо, эдипов комплекс и страх кастрации?
Начиная с «Трех очерков по теории сексуальности» (1905) Фрейд переходит к трактовке бессознательного как вытесненного либидо. В этой же работе он вводит понятие инфантильной сексуальности — утверждение о том, что нечто подобное сексуальности свойственно человеку не только после полового созревания, но с самого рождения (к слову, эта идея была встречена медицинским сообществом в штыки).

Инфантильная сексуальность, конечно, не похожа на взрослую и связана с отношениями матери и младенца. Первая — оральная — стадия развития либидо проживается в период, когда младенец сосет грудь и хочет безраздельно обладать матерью. Затем ребенок учится регулировать функции организма и контролировать свои испражнения (анальная стадия) — в этот период закладываются основы самостоятельности и упрямства. Третья стадия сексуального развития — генитальная, наступающая в подростковом возрасте. Между анальной и генитальной стадиями сексуального развития проходит несколько лет — в это время интерес ребенка переносится с собственного тела на окружающий мир.

Понятие эдипова комплекса Фрейд ввел позже, но по сути уже в «Трех очерках» он полностью подготовил почву для этой идеи, поскольку ключевыми для нее также являются отношения матери и ребенка.

Мать — всегда первый объект, к которому ребенок испытывает влечение.
Ее восприятие ребенком меняется: вначале это только материнская грудь, но с течением времени формируется целостный образ.

Фрейд рисует весьма убедительную схему взросления мальчика. В детстве он испытывает влечение к матери и хочет, чтобы мать была все время с ним, принадлежала только ему. Но в возрасте одного-двух лет мальчик начинает испытывать ревность к отцу, который заявляет свои права на мать.

Примерно в этом же возрасте мальчик открывает, что у женщин нет пениса. Это открытие приводит его в ужас: если у кого-то нет пениса, значит, он тоже может его лишиться. Страх кастрации соединяется с ревностью к отцу и влечением к матери — и превращается в страх перед отцом.

Согласно теории Фрейда, при нормальном развитии ребенка эдипов комплекс должен перейти в стадию идентификации, когда ребенок в целом продолжает хотеть того же самого (жениться на матери), но теперь выражает это в виде желания вырасти и стать похожим на отца.

Кстати, Фрейд считал, что во время психоанализа пациент испытывает к врачу весь комплекс чувств, которые в детстве испытывал к отцу, — это может быть и влюбленность, и враждебность. Встретив психоаналитика, человек как бы вспоминает и переживает чувства из детства. Это явление Фрейд назвал переносом. У психоаналитика в ответ на перенос возникают встречные чувства к пациенту — это явление известно как контрперенос. В результате пациент и психоаналитик становятся небезразличны друг другу.

Что Фрейд думал о влечении к познанию и при чем тут сублимация?
Фрейд никогда не писал о гносеологии и теории познания, так как интереса к философии у него не было. Более того, согласно теории психоанализа никакого специального влечения к познанию у человека нет — есть либидо, нашедшее себе некий объект. Фрейд вводит понятие сублимации. Так он называет перенос энергии либидо в несексуальные области — прежде всего в область творчества и познания.

Тем не менее учение Фрейда внесло вклад в развитие идей, определивших облик гносеологии в ХХ веке, — например, в теорию объектных отношений, которая была сформулирована учеником Фрейда Карлом Абрахамом. В основе этой теории лежит тезис о том, что первично влечение, а объект вторичен.

В психоанализе процессы познания у ребенка понимаются следующим образом: в самом субъекте (то есть у ребенка) действует некое влечение, а вокруг существуют различные, изначально нейтральные объекты. Они получают «нагрузку» в результате переливания энергии из источника в субъекте. Получив энергию извне, объект становится заряженным, «нагруженным», интересным, небезразличным, нужным. Любопытно, что c точки зрения психоанализа эти качества все равно не являются свойствами объекта, поскольку остаются связанными с действием субъекта. Так что можно сказать, что психоаналитическая теория взаимодействия субъекта и мира — субъективистская.

Фрейд начинает с того, что младенец не осознает разницы между «Я» и миром. У него нет определенного чувства собственного тела, нет схемы тела.
Новорожденный младенец еще не может самостоятельно двигаться, поэтому у него нет обратной связи между движениями и ощущениями тела, которая характерна для взрослого человека. Все, что у него есть, — это ощущения удовольствия и неудовольствия. Его естественное стремление — поместить все, что доставляет удовольствие, внутрь себя, а все, что причиняет неудобства, сделать внешним (позже это станет важным и для взрослых в наших типичных когнитивных искажениях).

Младенец занят конструированием своего окружающего мира. Ему надо отделить мир от себя, и поначалу он делает это очень неточно. Естественно, весь мир создается и полагается им вокруг его собственных влечений. Главное влечение младенца — удовлетворение голода, главный объект — грудь. Грудь воспринимается как добрая волшебница, которая появляется тогда, когда младенец этого захочет. Ему кажется, что он может управлять ею через «всемогущество мыслей» — Фрейд приписывал его младенцам (и первобытным людям). Все остальные объекты мира тоже создаются субъектом-младенцем только через какое-то отношение к его собственным влечениям.

Судя по всему, Фрейд несколько преувеличил субъективность создаваемого таким образом мира. Например, из его теории следует, что младенец не будет обращать внимания на погремушки над кроваткой и на лицо матери, поскольку они не удовлетворяют его влечений. Но наблюдения за младенцами показывают, что это не так: дети охотно фокусируют взгляд на погремушках, улыбаются матери, и вообще у любого человека — особенно у того, который чуть старше новорожденного — есть бескорыстный, не имеющий отношения к потребностям интерес к миру. Подобие такого интереса есть даже у животных, этологи называют его поисковым поведением.

Фрейд завязывал на удовлетворение того или иного влечения любое действие человека — и в этом, судя по всему, был не совсем прав, так что эту его точку зрения мы можем принимать с ограничениями.

Что такое проекция и рационализация?
Понятия проекции и рационализации тоже связаны с гносеологией и теорией познания. И проекция, и рационализация свидетельствуют о том, что мы часто видим такие причины своих чувств и поступков, которые не имеют ничего общего с настоящими причинами.

В околопсихоаналитической речи под проекцией понимается склонность людей приписывать другим качества, которые есть у них самих. Но Фрейд понимал проекцию более широко и глубоко. С его точки зрения, проекция близка понятию нагрузки — это склонность человека видеть причины своих чувств во внешних объектах, в то время как мы сами нагружаем объекты собственными отношениями.

Например, человек проснулся отчего-то в дурном настроении, и ему кажется, что в этом виноваты жена, ребенок, собака. А в другой день он просыпается и у него все в порядке — и вот уже и жена любимая, и ребенок умница, и собака замечательная.

Другой пример: мы ощущаем враждебность к какому-то человеку по неизвестным нам, бессознательным причинам, но поскольку мы испытываем потребность как-то объяснить себе возникшее чувство, нам начинает казаться, что этот человек сам относится к нам неприязненно, а мы лишь отвечаем ему. Так мы бессознательно помещаем в окружающий мир причины наших чувств. (К слову, проекция — эффективный инструмент для понимания бреда при параноидной форме шизофрении. Это тот случай, когда первичным нарушением, по всей видимости, является патологический аффект, острое переживание страха или настороженности, вероятно, из-за биохимических нарушений в работе мозга. Однако человек должен как-то себе объяснить свое состояние: раз страх — значит, происходит что-то опасное. Так рождается бред преследования.)

Рационализация — это склонность человека объяснять свои поступки внутренней мотивацией, а не внешними причинами.
Допустим, человеку под гипнозом сделали отсроченное внушение, сказав: «Через пять минут после того, как ты проснешься, ты подпрыгнешь и хлопнешь в ладоши». Человек просыпается и через пять минут подпрыгивает, хлопает в ладоши и восклицает что-то вроде: «Вспомнил, куда положил ключи!» Человек подпрыгнул из-за внушения, но не знает об этом и поэтому чувствует необходимость объяснить себе свой поступок (причину человек придумывает, разумеется, бессознательно).

Что такое принцип удовольствия и принцип реальности и при чем здесь фантазия?
Согласно принципу удовольствия любое желание должно быть удовлетворено немедленно. Соблюдению этого принципа служит фантазия. С точки зрения Фрейда, фантазия — это бессознательный механизм, который запускается влечением. Ни в коем случае не следует полагать, что человек сам решает, о чем ему фантазировать. Фантазия, как и влечения, вещь физиологически обусловленная и принудительная.

Принцип реальности связан с тем, что со временем ребенок осознает возможность удовлетворять желания не только фантазийно, но и реально. Однако для этого ему надо преодолеть некие трудности, а значит, пожертвовать немедленным удовлетворением желания. Так ребенок постепенно учится действовать в реальности.

У взрослых принцип реальности вытесняет принцип удовольствия. Как следствие, принцип удовольствия уходит в фантазии, влечения стимулируют фантазийные способы их удовлетворения, а сознательное «Я», полностью проникнутое принципом реальности, использует фантазмы в качестве материала для выбора целей. Пример: допустим, человек испытывает голод. Эта потребность зарождается на физиологическом уровне, однако затем фантазия начинает перебирать возможные способы удовлетворения голода: пойти в дорогой ресторан, в простое кафе, в буфет, домой, сварить суп, сделать бутерброд.

С точки зрения фантазии, подчеркивает Фрейд, все варианты равнозначны, потому что у нее нет представления о препятствиях. Учет препятствий — дело принципа реальности. Принцип реальности должен отсеять те варианты, которые покажутся неприемлемыми (например, пойти в дорогой ресторан или сделать вредный бутерброд). Уже на сознательном уровне «Я» может некоторое время колебаться между несколькими приемлемыми вариантами, но затем оно принимает решение и переводит его на уровень программы действий.

Зачем Фрейду понадобился Танатос и как он объясняет влечение к смерти?
В следующей важной теоретической работе — книге «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) — Фрейду пришлось пересмотреть часть положений своей теории.

Необходимость реформировать теорию появилась в связи с последствиями Первой мировой войны. Военные неврозы, возникавшие у ветеранов боевых действий, было невозможно объяснить через нарушения организации либидо, которыми объясняли обычные неврозы.

Мысли Фрейда получили новый стимул, когда он увидел игру полуторагодовалого ребенка: тот бросал катушку, за нитку привязанную к руке. Когда катушка исчезала из поля зрения ребенка, он кричал: «Там!», а притянув катушку к себе, констатировал: «Здесь». Фрейд увидел в этой игре тренировку общего умения лишаться и привыкать к отсутствию объекта, а в катушке — символ сокровища, от матери до собственной жизни.

С помощью этой аналогии Фрейд объяснил происхождение военных неврозов у людей, вернувшихся с Первой мировой: по его мнению, у них была недостаточно натренирована способность переживать боль. Эти люди не были морально готовы к перенесенным ужасам и к смерти на войне.
В этой же теории Фрейд добавляет к списку влечений еще одно — влечение к покою. Его Фрейд связывал с влечением к смерти, или Танатосом. Как и либидо (или Эрос), Танатос может быть направлен на себя или вовне — это нирвана и агрессия соответственно. Танатос, направленный на себя, неразрывно связан с Эросом, направленным на себя (или любовью к себе), а Танатос, направленный вовне, связан с Эросом, направленным вовне (с любовью к внешнему объекту). По сути, учение о Танатосе стало продолжением идеи нарциссизма, под которым Фрейд понимал любовь к себе (работу либидо, направленного на Я-объект).

Идея нарциссизма вообще соприкасается с важнейшими философскими учениями, недаром Фрейд употребляет для нее также выражение «принцип нирваны» с отсылкой к буддизму. Очень важное для человека на протяжении всей взрослой жизни умение — положительно относиться к бытию, ценить его само по себе. К сожалению, очень часто это умение человек обретает лишь в зрелом возрасте, когда и бытия-то осталось немного, а иногда вовсе не обретает его.

Как Фрейд объяснял запрет на инцест и какие у него были отношения с матерью?
В более поздних работах Фрейд обратился к анализу общества и культуры — о них он писал в книгах «Тотем и табу» (1913), «Психология масс и анализ человеческого Я» (1921), «Недовольство культурой» (1930).

Книгу «Тотем и табу» можно отнести к жанру «психоаналитической фантастики», за которую Фрейда справедливо критиковали. В работе встречаются весьма экстравагантные идеи, которые легко поставить под сомнение, — например, предположение о том, что общечеловеческое чувство вины по отношению к родителям во многих культурах происходит из-за того, что в первобытные времена группа братьев якобы совершила ритуальное убийство своего отца. С этим же Фрейд связывает стойкость определенных табу в культуре.

Впрочем, главная тема этой книги — избегание инцеста. Фрейд истолковывает с этой позиции традиции экзогамии, добавляя к обычной для себя теме инцеста детей и родителей еще и тему избегания инцеста между мужчиной и его тещей.

Основанные на либидо отношения между родителями и детьми — не такая уж экстравагантная фантазия Фрейда, как может показаться людям, далеким от психоанализа.
К сожалению, перенос либидо матери на ребенка — довольно частое явление. Приведем такой пример. Когда человек влюблен, ему кажется, что предмет его любви лучше всех, и объект описывается словами в превосходных степенях. Когда молодой человек влюбляется в девушку, ему кажется, что она красивее всех, замечательнее всех, — это естественно, так как объектом либидо является девушка. Что же касается девушки, то она нередко спокойно относится к избраннику и может видеть его недостатки. Но когда девушка смотрит на своего ребенка, ей кажется, что он самый лучший, самый красивый и умный, — она переоценивает не партнера, а ребенка. Девушка объективно относится к партнеру, но субъективно — к ребенку, так что объектом ее либидо является ребенок.

Позже об этой особенности отношений матери и ребенка рассуждал Лакан, говоря о том, как важно, чтобы в эти отношения вмешивался отец. Современная психотерапия тоже придерживается идеи о нежелательности слишком близких отношений с матерью. И поскольку форма классической семьи с обоими родителями переживает кризис, психотерапевтам рано или поздно придется разрабатывать учение о том, как наилучшим образом воспитывать детей без отцов, предотвращая либидинозные переносы матерей.

Кстати, известно, что мать Фрейда относилась к нему с восторгом, что сыграло большую роль в раннем становлении его характера. Его характер сложился сильным. Но если бы Фрейд от природы был более слабым, мать могла бы подчинить его себе.

Что Фрейд думал о существовании запретов в обществе?
В последующих работах Фрейд продолжил развивать общественные аспекты своей теории, двигаясь от семьи к теме социума. В книге «Психология масс» он ставит вопросы о механизмах взаимного заражения в толпе.

С точки зрения Фрейда, толпа не может иметь разума, она не взвешивает доводы за и против, а также способна на колоссальные свершения и такие же колоссальные разрушения. Отдельный человек в толпе теряет способность к критическому мышлению и становится всего лишь несамостоятельной клеточкой целостного организма, который во много раз сильнее и неразумнее каждого человека. В толпе человек как бы теряет голову и тоже становится намного сильнее и намного неразумнее себя обычного.

В этой части Фрейд повторил идеи, сформулированные Гюставом Лебоном в книге «Психология толп». Однако свою задачу Фрейд видел в том, чтобы пойти дальше и описать состояние человека в толпе с точки зрения психоанализа и теории о «Сверх-Я» — инстанции совести, формирующейся в результате интериоризации образа отца.

В нормальном состоянии человек живет под грузом совести и страдает от этого. В то же время именно совесть дает человеку возможность остановиться и подумать прежде, чем действовать; именно умение взвешивать за и против дает человеку возможность действовать свободно и автономно.

В толпе происходит отказ человека от интериоризованного «Сверх-Я» — он как бы возвращается в состояние ребенка и делегирует свое «Сверх-Я» тому, кто в толпе принимает на себя роль «отца» (лидеру, командиру, вождю).
Под эту теорию Фрейд, будучи крайним антиклерикалом, пытался подвести и церковь, но столкнулся с трудностями теоретического характера; все-таки церковь не толпа, охваченная энтузиазмом. Тем не менее Фрейд видел в церкви начало массовости и говорил о том, что форму «Сверх-Я» в ней принимает на себя священник или фигура Бога.

В книге «Недовольство культурой» Фрейд дополнил понятие «Сверх-Я». В широком смысле со «Сверх-Я» могла быть отождествлена культура в целом как механизм репрессии влечений: культура сдерживает спонтанные проявления сексуальности и агрессии. В то же время культура основана на продуктах сублимации, рожденных благодаря преобразованию энергии либидо.

Эти идеи Фрейда близки к воззрениям Гоббса, который считал, что человек человеку враг, поскольку все стремятся лишь к удовлетворению собственных влечений. Но если у Гоббса роль всеобщего посредника брало на себя государство, то Фрейд возлагал эту функцию на культуру. С точки зрения Фрейда, культура нужна затем, чтобы люди могли мирно жить рядом друг с другом, согласившись ради этого взаимно подавлять рвущиеся наружу импульсы.

https://knife.media/freud-i/

Кратко о структурализме и постструктурализме

Может ли гуманитарное знание быть не пространством интерпретаций, а наукой, в которой строго действуют законы каузальности? Ответом на этот вопрос стал структурализм — междисциплинарное направление, пытавшееся говорить о психике, языке, обществе, литературе, следуя жестким методологическим основаниям. О том, как структурализм помог гуманитарным наукам избавиться от комплекса неполноценности, рассказывает философ Диана Гаспарян.

Структурализм невозможно считать единым направлением, теорией или подходом. Правильнее говорить, что структурализм — сложная констелляция ансамблей подходов, которые проявились в разных областях и имеют схожие черты.

Если говорить о хронологических рамках структурализма, то его расцвет приходится на середину XX века. Структурализм появился в 1940-е и к 1970-м годам начал терять популярность. Культурные границы структурализма — это континентальная философия. В аналитической философии к структурализму относятся с некоторым подозрением, поэтому географически структурализм приписали к Франции. Большинство структуралистов — это французские интеллектуалы.

Начало структурализма
Зарождение структурализма напрямую связано с проблемной для гуманитарных наук ситуацией, которая сложилась к началу XX века. Благодаря работам школы неокантианцев стало понятно, что бурно развивающееся гуманитарное знание, которое порождало новые дисциплины, такие как социология, психология, история, литература, литературоведение, языкознание, — весь корпус гуманитарного знания никак не получалось подверстать под рубрику естественной науки.

Причиной этому было устройство естественно-научного знания, которое подразумевало жесткую работу законов каузальности, причинно-следственных отношений, принцип работы логики соподчинения некоторого явления определенному строгому закону. Если мы видим падение тела, мы знаем, что явление или факт падения тела есть не индивидуальное событие, а реализация закона. В двух миллионах падений твердых тел наблюдается проявление одного-единственного закона, эти события не индивидуализированы. В случае с историческими или социологическими событиями поиск некоторых законов всегда происходит с определенной долей произвола. Интерпретации события могут разниться от теории к теории.

Комплекс неполноценности, который возник у гуманитарных наук, способствовал пониманию того, что они не являются науками в полной мере. Для спасения от этого комплекса неполноценности появилась идея, которую структурализм как молодое и амбициозное направление провозглашает и популяризирует, — идея доказать, что гуманитарное знание тоже может существовать на правах науки. Когда мы будем встречаться с определенными явлениями и фактами в области смыслов культуры или литературы, то сможем работать как ученые, редуцировать эти смыслы к общим законам. В итоге структурализм стал направлением, которое пообещало работать со смыслами, как ученые работают с явлениями и законами.

Пример и иллюстрацию такого нового подхода можно наблюдать в знаменитой структурной лингвистике Фердинанда де Соссюра, которая появилась как молодое направление знания, пришедшее на смену языкознанию. Лингвистика пообещала стать наукой о языке, а последующий перенос структурной модели из структурной лингвистики в ряд других гуманитарных областей — в культурологию, социологию, историю, философию — позволил говорить о зарождении структурализма.

Три стратегии структурной лингвистики
Структурная лингвистика Соссюра указала на несколько ключевых стратегий, которые затем были экстраполированы. Первая стратегия — смена представления о классической теории знака. Согласно Соссюру, знак не соотносится с реальной вещью, он состоит из двух частей: означаемого и означающего. Означающее — акустический образ, например звукосочетание, или графическая запись. Означаемое — смысл, к которому отсылает этот акустический образ или графическая запись. В классической теории знака нам казалось, что знак «лошадь» отсылает к реальной лошади, но Соссюр говорит, что означающее соотносится с означаемым, а означаемым является не реальная физическая лошадь, а идеальный образ, понятие лошади, которое мыслится в сознании каждого конкретного агента речи.

Вторая ключевая стратегия — произвольность знака. Характер соотношения слов, знаков, понятий с вещами совершенно произволен. Стол можно назвать стулом, а стул — столом.

Третья стратегия: внутри системы языка мы понимаем только то, что уже вытекает из системы. Например, классическое представление о знаках и реальности исходило из того, что носитель любого языка услышит различия в звуках «рак» и «лак» благодаря устройству нашего уха. Но, как известно из опыта, человеку трудно услышать различия между двумя звуками незнакомого языка, поэтому мы вынуждены констатировать, что наша чувственность устроена по-другому. Мы слышим разные звуки, что-то слышим, а что-то не слышим. Структурная лингвистика объясняет это устройство тем, что не элементы системы предшествуют системе, а некая сложившаяся система знаков предшествует тому, что мы услышим или нет, поймем или не поймем. Система предшествует своим элементам, а не наоборот.

На основании этих трех стратегий структурная лингвистика делает важнейший вывод. Для соблюдения этого вывода необходимо несколько важных условий: означаемое идеально, знаки не соотносятся с вещами, они произвольны, и любой момент означения появляется только внутри самой системы языка. Если эти условия соблюдаются, тогда вопрос об экстралингвистической реальности, или мире вещей, остается открытым. Это значит, что для протекания процедуры означения, то есть для нашего понимания, достаточно только владеть языком, а мир вещей нам для этого не нужен.

Это радикальный вывод. Более сглаженный и понятный вариант вывода может звучать так: вещи, которые мы видим в мире, — это объекты нашего словаря. Стол, на который мы смотрим, — это не нейтральный объект, который дан изначально, или дознаковый опыт. У нас нет дознакового опыта. Смыслы объектов, с которыми мы встречаемся в мире, всегда уже спродуцированы с помощью системы языка.

В поисках структуры
Структурная лингвистика создала важный образец того, как язык и речь соотносятся друг с другом, который похож на устройство законов в естественных науках, где у нас есть закон гравитации и падение твердого тела. Существует закон, и у него есть проявляющиеся явления. В структурной лингвистике так же. Язык есть некая глубинная структура, она является бессознательной для нас. Осознанно мы проявляемся как речевые агенты, но любая речевая конструкция, которую мы можем воспроизвести, является порождением языка. В итоге язык и речь соотносятся как строгий закон, поэтому речевая конструкция, которая не предполагалась языком, невозможна.

Если экстраполировать основные выводы структурной лингвистики на иные области, то мы получим идею, которую пытается реализовать структурализм. Идея исследователей-структуралистов в том, что для понимания смысла мифа, литературы или какого-то культурного объекта нам необходимо обнаружить глубинную структуру, которая определяет это явление в качестве своего проявления. Если мы при раскопках поднимаем на поверхность некоторую статуэтку VI века до нашей эры, то для ответов на вопросы ученый проводит лабораторный анализ, а культуролог или историк ищет смысл этого артефакта, а значит, сначала его глубинную структуру.

Согласно структурализму, структура не должна быть еще одним рассказом. Когда мы читаем литературное произведение и спрашиваем, о чем оно, появляются разные интерпретации. Например, смысл мифа об Эдипе в том, чтобы показать, что можно обладать физическим зрением, но быть слепцом, или, как часто говорят философы, нужно отказаться от чувственного взора и посмотреть взором интеллектуальным. С точки зрения структурализма все интерпретации любого произведения не годятся, потому как указывают на какую-то авторскую интерпретацию, которая тоже требует понимания.

Глубинная структура — формальная конструкция, лишенная содержания, которая лежит в основании и сама по себе не предполагает объяснения. Например, структурным объяснением мифа об Эдипе будет указание, что в основании всего длительного мифа в той форме, как он пересказывался греками, лежит оппозиция гипертрофии и атрофии родственных отношений. Это структура, которая сама по себе не имеет никакого смыслового содержания, но благодаря ее наличию мы можем объяснить все сюжетные ходы, которые в данном мифе были реализованы. Такой же механизм с любым литературным произведением.

https://postnauka.ru/video/155085

Попытки структуралистов построить гуманитарное знание на жестких законах каузальности провалилось: отдельные элементы постоянно оказывались за пределами каких бы то ни было схем. Радикальное решение предложили постструктуралисты: любую структуру считать неокончательной, постоянно пребывающей в становлении, а вместо четких определений обратиться к дискурсам, объясняющим реальность с разных оснований. О том, как попытки превратить гуманитарное знание в науку обернулись превращением науки в гуманитарное знание, рассказывает философ Диана Гаспарян.

Постструктурализм, как и структурализм, не является единым направлением, подходом или теорией, но представляет собрание определенных стратегий, которые имеют общие черты и свойства. Постструктурализм приходит на смену структурализму. Новое направление вдохновляется критикой в отношении структурализма, но одновременно соотносит себя с ним, считая структурализм своим предтечей.

Расцвет постструктурализма приходится на 1970–1980-е годы. Новое направление является порождением континентальной и европейской философии. Если говорить про географическую приписку, то большая часть интеллектуалов, относящих себя к направлению постструктурализма, являются французами.

Критический мотив постструктурализма заключался в том, что структурализм недостаточно последовательно соблюдал свои идеи. Трудностью структурализма стало его ошибочное знание о науке: структуралимты вдохновлялись классическими идеалами науки тогда, когда сама наука быть классической давно перестала.

В структурализме быстро обнаружились серьезные трудности, из-за которых он перестал быть программным направлением, стал рассредотачиваться, а сейчас является историко-архивной ценностью. Сегодня его стратегии применяются, но как магистральное направление структурализм отошел в историческое прошлое.

Проблемы структурализма
Если говорить об этих серьезных трудностях, то стало быстро понятно, что надежды объяснить весь массив культурного контента не оправдывались раз за разом, всегда оставался остаточный материал. Например, если говорить о структурном объяснении мифа об Эдипе, то только восемь из десяти сюжетных линий, которые присутствуют в этом мифе, структурная идея смогла объяснить.

В итоге всегда оставались, как их называли структуралисты, сюжетозапускающие механизмы. Какие-то детали и нюансы повествования выпадали, оказывались нередуцированными. Структуралисты думали, что после усовершенствования структурного объяснения остаточность нейтрализуется. Постструктурализм считает, что все погрешности не являются случайностями.

Это закономерности, которые связаны с тем, что структурализм надеялся реализовать требование, предложенное структурной лингвистикой: все элементы внутри структуры всегда соотносятся друг с другом сугубо дифференциально. Например, когда мы объясняем сюжет через противопоставление добра и зла: добро — это не зло, а зло — это не добро; то есть каждый из элементов системы определяется через противопоставление другой части. Этот тезис структуралисты попытались соединить с тезисом о наличии структуры как нередуцируемой основы.

Постструктурализм упрекнул структурализм в том, что он вдохновился двумя устаревшими идеалами классической науки. Первый: любое объяснение является объяснением каузальным и детерминистическим и объяснить нечто — значит редуцировать некое следствие к некой причине.

Второй устаревший идеал — условие обнаружения сущности. Структурализм представлял структуру как сущность, хотя неклассическая наука давно распрощалась с идеалом поиска сущности и метафизикой и сделала ставку на сменяемость явлений. Исследователь описывает явление, и одно явление сменяет другое, но в пределе различных явлений никаких сущностей нет.

Структурализм пренебрег этими двумя условиями неклассической науки, посчитав, что структурная идея должна выглядеть как причинное объяснение, которое приводит понимание культурного контента к структуре в качестве некоторой сущности.

Французский философ Жак Деррида в своей программной работе, где он критикует структурализм, говорит, что структура, в которой ни один из элементов не является фиксированным, но каждый из элементов всегда объясняется другим элементом, не может существовать. Проблема структурализма заключается в том, что каждый из элементов, который структурализм надеялся зафиксировать, не является фиксированным. Если мы описываем некоторое стихотворение, раскладывая его на основе бинарной оппозиции добра и зла или противопоставления женского и мужского начала, то каждый из этих элементов является свернутым смысловым образованием, которое тоже требует структурного объяснения.

Главное возражение постструктурализма структурализму заключается в том, ни одна структура не удерживает своей структурности, она переходит в другую структуру. Иерархическое устройство структур не может существовать в реальности. Есть только ризомная организация, которая всегда произвольна и постоянно выстраивается заново. Соположение объяснений постструктурализм называет интерпретацией, дискурсом. Согласно постструктурализму, структурное объяснение является верным, когда структура постоянно находится в ситуации становления. В любой момент структуру можно переструктурировать и объяснить любое культурное явление иначе.

Устройство дискурсов
Постструктурализм утверждает: если мы считаем каждое из объяснений не окончательным, а промежуточным, тогда не можем трбовать, чтобы объяснение было в конкретной формулировке. Постструктурализм указывает, что любой дискурс является просто объяснением и иерархии объяснений нет.

Если все дискурсы уравнены, то идея, которой вдохновлялся структурализм, переворачивается, и научный пафос уходит на второй план. Если структурализм пытался превратить гуманитарное знание в науку, то постструктурализм добивается противоположных целей, превращая науку в гуманитарное знание. Для постструктурализма научное объяснение факта не отличается от художественного.

За пределами каждого дискурса неправильно искать некую реальность, не охваченную описанием какого-то дискурса. Любой дискурс выстраивается как тотальный. Наука — дискурс. Наука претендует на то, чтобы описать весь мир как явления науки, но религия тоже является тотальным дискурсом: она стремится к тому, чтобы описать весь мир как проявление сверхъестественных сил. Философия — тотальный дискурс, который стремится к тому, чтобы объяснить весь мир с точки зрения метафизики.

Все дискурсы роднит отсутствие неозначенной реальности, которой эти дискурсы адресуются. Реальность всегда объяснена каким-то означением. Желая посмотреть на реальность вообще, мы видим ее либо как объект науки, либо как объект религии, либо как объект художественного видения и так далее.

Когда дискурсы описывают реальность, полагая, что адресуются именно к ней, они описывают другую дискурсивность. Реальность одного дискурса — другой дискурс. Реальность одной интерпретации — другая интерпретация. Важно понимать, что каждый из этих дискурсов представляет собой интерпретацию самого себя, потому что даже внутренняя выстроенность каждого отдельного дискурса является внутренней интерпретацией. Дискурс сам не удерживает внутреннего тождества смыслов, поэтому может быть самообъяснен или выстроен по-другому.

Диана Гаспарян
кандидат философских наук, PhD, доцент Школы философии НИУ ВШЭ, старший научный сотрудник научно-учебной лаборатории трансцендентальной философии ЦФИ НИУ ВШЭ

https://postnauka.ru/video/155086

Ученые подвергают сомнению причины неолитической революции

Ученые Института Санта-Фе в США и Национального университета Кенпук в Южной Корее подвергли сомнению теорию о том, что появившееся 11 тысяч лет назад земледелие стало причиной развития человеческой цивилизации. Согласно исследователям, сельское хозяйство требовало больше труда и времени, чем охота и собирательство, поэтому оно вряд ли улучшило бы условия жизни первых фермеров. Об этом сообщается в пресс-релизе на Phys.org.

Согласно одной из версий, сельское хозяйство могло быть навязано правящей элитой в качестве стратегии для сбора налогов, дани или ренты. Однако земледелие возникло за тысячи лет до появления правительств или иных политических элит, способных навязать охотникам и собирателям новый образ жизни.

Исследователи использовали эволюционную теорию игр, а также проанализировали археологические данные об обществах эпохи неолита, чтобы предложить новое объяснение развитию и распространению сельского хозяйства. По новой версии, одним из условий перехода к земледелию стало признание прав на частную собственность, что также облегчило контроль за конфликтами между членами первобытного общества. Частная собственность была редкой, однако существовала у некоторых групп охотников-собирателей.

Сельское хозяйство было привлекательным для первых земледельцев именно тем, что оно предлагало личное владение культурными растениями и животными, а это уменьшало конкуренцию за рассредоточенные ресурсы в дикой природе.

Одним из известных центров зарождения культурных растений и, как считается, человеческой цивилизации, является Плодородный полумесяц — регион на Ближнем Востоке, включающий Месопотамию и Левант, а также долину Нила. Он характеризуется повышенным количеством осадков в зимние месяцы. Здесь происходило одомашнивание пшеницы, чечевицы, овса, нута и других культур.

https://lenta.ru/news/2019/10/14/civilisation/

ПРОТОИЕРЕЙ КИРИЛЛ КОПЕЙКИН - ЧТО БОГОСЛОВИЕ МОЖЕТ ДАТЬ НАУКЕ СЕГОДНЯ?

Сегодня одним из вопросов, привлекающим внимание как специалистов, так и широкой общественности, является проблема соотнесения научного и религиозного взглядов на мир. Актуальность такого вопрошания связана с тем, что ныне наряду с колоссальным расширением сферы, охватываемой рациональным научным знанием наблюдается практически повсеместный рост религиозности. «Две противоположных тенденции характеризуют духовную ситуацию нашего времени – распространение натуралистических картин мира и растущее политическое влияние религиозных ортодоксий», – такими словами начинает свою книгу «Между натурализмом и религией» известный немецкий философ Юрген Хабермас [1].

На смену секулярному обществу, – обществу, стремящемуся вытеснить все религиозное из «внешнего» социального пространства в сферу субъективного мира и частной жизни индивидуума, приходит общество постсекулярное, происходит возвращение религии в общественную и политическую жизнь [2]. В связи с этим возникают следующие вопросы: Можно ли сочетать традиционные религиозные воззрения на мир с современной научной картиной мира? Может ли богословие оказаться чем-либо полезным науке?

Традиционно считается – и это вполне справедливо, – что богословское знание относится к разряду знания гуманитарного. Если естествознание изучает мир материальный, то богословие свидетельствует о мире духовном; кроме того, гуманитарное знание, в том числе и знание богословское, относится к разряду «мнений», каковых может быть великое множество, вопрос же об истинности тех или иных воззрений, как правило, не ставится. Это позволяет избежать серьезных столкновений между объективным научным знанием добываемым естественными науками, и знанием богословским.

Но же время богословие, стремящееся – по крайней мере, в предельной своей форме, – постичь замысел Создателя, претендует на объективность в высшем смысле этого слова – на то, что оно способно указать предельно верную точку зрения – точку зрения Творца на свое творение. Таким образом, определенный сферы соприкосновения между наукой и богословием все-таки имеются.

Это соприкосновение порой может превращаться в конфликт, – конфликт интерпретаций, – когда традиционные богословские положения приходят в столкновение с данными современного естествознания. Связано это, прежде всего, с тем, что религиозная «система мира», неявно подразумеваемая богословской традицией, органично включает в себя средневековые представления о мироздании, от которых современная наука давно отказалась. Но наука не просто создала принципиально новую картину мира, сегодня она вплотную подошла к вопросам, ранее относившимся к компетенции философии, метафизики и теологии: Как возник мир? Что такое материя? Чем бытие отличается от небытия? Чем живое отличается от неживого? Как произошел человек? Что такое сознание? При этом в отличие от множества религиозных традиций, с одинаковой убежденностью претендующих на богооткровенность и обладание абсолютной истиной, наука едина. В первую очередь это относится к естественным наукам и математике. Фактически наука, прежде всего, естественнонаучное знание, превратилась в новый сакральный институт современной цивилизации, объединяющий ее в одно целое. Наконец, наука дает человеку возможность не только постигать фундаментальные начала бытия и законы мироздания, но и преобразовывать этот мир, а значит, в определенном смысле, присваивать себе функции если не Творца, то, по крайней мере, демиурга. В связи с этим возникают этические проблемы: сколь глубоко допустимо вторгаться в природу мироздания? есть ли пределы технократическому переустройству мира? Самый же главный вопрос – Полна ли та научная картина мира, исходя из которой человечество сегодня определяет стратегию своего развития?

Разумеется, как исследовательская деятельность, наука может обойтись и без богословия. Но она строит научную картину мира, стремится создать научное мировоззрение. И как раз здесь возникают принципиальные проблемы, связанные с методологической ограниченностью принятого естественным науками объективирующего подхода. Для того, чтобы понять это, следует обратиться к истории науки.

Сегодня общепризнанным считается фактом, что современная наука возникла в XVII столетии, именуемом «веком научной революции». Но почему наука возникла именно в это время? Казалось бы, первые ростки науки возникли еще в античной Греции в эпоху, которую Ясперс назвал «осевым временем» (Пифагор, Платон, Аристотель – то, что Эрнест Ренан называл «греческим чудом»). Что наука, если так можно выразиться, «делала» до XVII века?

Для того, чтобы понять это, следует, прежде всего, напомнить, что новоевропейская наука возникла в очень специфическом богословском контексте – в контексте представления о двух божественных Книгах – Книге Мира и Книге Откровения, между которыми нет и не может быть противоречия, поскольку они созданы одним Автором. «Для того, чтобы мы не впали в заблуждение, Он [Бог] дал нам две Книги: Книгу Писания, в которой раскрывается воля Божия, а затем – Книгу Природы, раскрывающую Его могущество, – утверждал Фрэнсис Бэкон. – Из этих двух Книг вторая является как бы ключом к первой, не только подготавливая наш разум к восприятию на основе общих законов мышления и речи истинного смысла Писания, но и, главным образом, развивая дальше нашу веру, заставляя нас обратиться к серьезному размышлению о божественном всемогуществе, знаки которого четко запечатлены на камне Его творений» [3]. И Библия и природа суть послания, обращенные к человеку.

Если Мир – это Текст, то к его изучению могут быть приложимы те же методы, которые используются семиотикой для исследования знаковых систем. В семиотике знаки могут быть осмысляемы либо в своих взаимоотношениях с другими знаками, т. е. синтаксически, либо в своем отношении к обозначаемому предмету, т. е. семантически, либо в отношении к создателю или адресату сообщения, т. е. прагматически. С известной долей условности можно сказать, что раннехристианское богословие было занято прежде всего прагматикой Книги Мира: было осознано, что ткань мироздания представляет собою текст [4] Бога, поэму Творца [5], «писание Самоипостасного Слова» [6], обращенное к человеку, «главным образом училище и место образования душ человеческих» [7]. Средневековое богословие исследовало символизм мироздания, изучало семантику Книги Мира. Новоевропейская наука обратила свой взгляд к исследованию синтаксиса Книги Природы: суть объект(ив)ного метода познания состоит в том, что изучается математическая форма отношения различных «элементов» [8] мира.

Создатели новоевропейской науки верили в то, что постигая закономерности мироздания, человек сможет приобщиться мудрости, способной позволить ему достичь почти божественного могущества, обрести власть над внешним миром и над самим собой и преодолеть едва ли не самое тягостное последствие грехопадения – необходимость со скорбью питаться от земли и в поте лица есть хлеб свой [9]. Книга Природы должна помочь припомнить тот райский язык, что позволял Адаму нарекать имена твари [10] и который был утрачен после Вавилонского столпотворения. Язык этот, в случае его нового обретения, должен оказаться способен, как верилось тогда, преодолеть противоречия различных вероисповеданий.

Такой подход оказался чрезвычайно эффективным. Среди множества научных дисциплин физика, занимающаяся исследованием синтаксиса Книги Природы, занимает особое место. Ее выделенность обусловлена двумя моментами. Прежде всего – и это самое главное – физика дарует человеку теоретическое видение мира, а значит, в определенном смысле, позволяет увидеть мироздание «глазами Творца»: изначально само слово θεω-ρία – теория – прочитывалось как Бого-вúдение, а новоевропейская наука возникла как бого-словие – θεο-λογία – Книги Природы [11]. Характерно, что Эйнштейн, сегодня воспринимающийся как ярчайший выразитель духа науки, говорил: «Я хочу знать, как Бог создавал мир. Меня не интересует здесь тот или иной феномен, спектр того или иного элемента. Я хочу постичь Его мысли, все остальное – детали» [12].

Теоретизирующий взгляд на мир подразумевает описание не объектов, существующих в мире, но самих законов, управляющих этими объектами. Каждое отдельное существование – это эмпирический факт, а объединение отдельных фактов в общий закон – творческий акт, постулирующий существование закона, охватывающего, объемлющего и гармонизирующего все многообразие отдельных фактов. С точки зрения теоретизирующего подхода именно закон первичен и обладает онтологической реальностью, все же конкретные факты суть лишь частные проявления общего закона. Такой подход позволяет, с одной стороны, исследовать фундаментальные основания бытия, с другой – поставить проблему начала мира, а значит, в определенном смысле, встать на «позицию Творца».

Именно на описание мира «с точки зрения Бога» и претендует теоретическая физика. В ньютоновской физике – это абсолютное пространство-время – sensorium Dei – в котором мы «живем и движемся и существуем» (Дн 17:28), в квантовой механике – тот Абсолют, который, по мнению Шрёдингера, зрит «сквозь» индивидуума [13]. Таким образом, теоретизирующая наука, претендующая на способность описать мир с «абсолютной точки зрения», – по существу, с точки зрения Бога, – неизбежно приходит в соприкосновение с богословием, утверждающим что, ему ведом взгляд Творца, данный в Его Откровении.

Другая исключительная особенность теоретической физики заключается в том, что математика, изначально [у пифагрейцев] возникшая как способ богопознания, используется в ней не просто как способ описания моделируемых событий, внутренняя природа которых остается сокрытой (как это происходит в таких, по сути, феноменологических науках, как, например, социология или математическая лингвистика), но прикасается к самой сути бытия. Это проявляется, например, в том, что сама математика часто подсказывает исследователям направление поиска, а такие физические теории, как квантовая механика и теория относительности, описывающие глубинную структуру реальности, оперируют формальными математическими конструктами, физический смысл которых ускользает от исследователей – и именно этим обусловлена необходимость их интерпретации.

«Синтаксический» способ описания Книги Природы оказался чрезвычайно эффективным. Однако создаваемая естественными науками картина мира принципиально не полна. Во-первых, остается неясным онтологический статус законов природы. Если законы природы имманентны самой природе, то как они могут «управлять» миром? Если же они суть лишь человеческий способ упорядочивания природных явлений то откуда возникает та удивительная точность, с которой эти законы выполняются, причем выполняются зачастую далеко за пределами области их первоначального обнаружения.

Характерно, что китайские мыслители, услышав от европейских миссионеров о достижениях науки «нашли саму идею науки абсурдной, поскольку, хотя повелителю поднебесной и дано устанавливать законы и требовать их исполнения под угрозой наказания, исполнять законы и подчиняться им дано лишь тем, кто способен эти законы “понять”, а “дерево, вода и камни”, о которых толкуют мистификаторы-европейцы, очевидно этим свойством “понятливости” не обладают: им нельзя приписывать законы и от них нельзя требовать их исполнения. Глаз традиции здесь предельно четко зафиксировал родимое пятно теологического происхождения науки, – отмечает английский физик лауреат Нобелевской премии Сесил Фрэнк Пауэлл. – Прежде чем говорить о “законах природы”, полезно выяснить, а как эти законы там оказались, т. е. выяснить ту самую деталь, от обсуждения которой наука уклоняется уже не первое столетие» [14].

Во-вторых, объективация выводит за пределы научной картины мира не только личность, сознание, но и вообще все психическое. Известный современный философ Дэвид Чалмерс формулирует эту проблему следующим образом: «Почему информационные процессы не “идут в темноте”?», иначе говоря, как и зачем возникает субъективное измерение в объективном мире? И если даже допустить, что вопрос о том, как это происходит, может быть разрешен в будущем бурно развивающимися сегодня нейронауками, то вопрос о том, почему это происходит, не найдет ответа без принципиального изменения современной научной материалистической парадигмы [15].

«Самосознание – вот то, что делает проблему сознание-тело практически неразрешимой», – утверждает видный американский философ Томас Нагель. «Сознание, – убежден Нагель, – следует признать концептуально не сводимым аспектом реальности, который необходимым образом связан с другими, столь же не сводимыми ее аспектами»; по его мнению, решение этой проблемы зашло в тупик» [16].

Даже сама жизнь ускользает из «сетей» объективного научного познания. «Мы вынуждены признать, что не можем дать строго определения, что же такое жизнь, и не можем сказать, как и когда она возникла. Все, что мы можем, – это перечислить и описать те признаки живой материи, которые отличают ее от неживой», – сказано в популярном руководстве по биологии [17]. Впрочем, и сами эти отличия весьма условны: «В живых системах не обнаруживается никаких свойств, которыми не обладали бы разные неживые объекты» [18]. «Сейчас, когда мы уже знаем, что представляет собой геном человека, все большее число ученых начинает осознавать, что мы не знаем чего-то самого главного. Несомненно, факты нужны. Однако простое накопление экспериментальных данных понимания не прибавляет и теории не дает» [19].

Получается, что самое важное – жизнь, психика, личность, уж не говоря о Боге – оказывается устранено из современной картины мира. А ведь себя мы переживаем, прежде всего, как живую личность, обладающую психикой, волей; другой для нас – это тоже личность, с которой можно вступить в диалог.

Наконец, объективирующая наука принципиально отказывается от постановки самого главного вопроса – вопроса о смысле и цели существования мира и человека; разумеется, это обусловлено, в первую очередь, методологическими причинами – ведь она исследует лишь структуры, но не смыслы. Несомненно, что научная картина мира нуждается в расширении и углублении, которое позволило бы добавить живое, личностное, экзистенциальное, «внутреннее» измерение бытия – измерение, имеющее онтологический статус.

Похоже, что сегодня наука дошла до предела возможностей структурного познания – в пользу этого свидетельствует утверждение квантовой механики об отсутствии так называемых «скрытых параметров», основывающееся на нарушении неравенств Белла в экспериментах по изучению парных корреляций связанных общим прошлым элементарных микрообъектов [20].

Наш выдающийся соотечественник академик В. Л. Гинзбург, лауреат Нобелевский премии, выделял «три великих проблемы современной физики», существование которых, по его словам, означает, что «пока вопросы не выяснены, ни в чем нельзя быть уверенным»: «это, во-первых, вопрос о возрастании энтропии, необратимости и “стреле времени”. Во-вторых, это проблема интерпретации нерелятивистской квантовой механики и возможности узнать что-либо новое даже в области ее применимости (лично я в такой возможности сомневаюсь, – добавлял Гинзбург, – но считаю, что глаза надо оставлять открытыми). В-третьих, это вопрос о редукции живого к неживому, то есть вопрос о возможности объяснить происхождение жизни и мышления на основе одной физики» [21]. Фактически, все три перечисленные Гинзбургом «великие проблемы современной физики» – это проблемы неполноты современной научной картины мира. Первая проблема ставит вопрос о том, как из обратимых законов физики следует присущая миру необратимость, проявляющаяся, в частности, в том, что Вселенная развивается, эволюционирует? Вторая поднимает вопрос о глубинной природе реальности – какая онтологическая реальность стоит за теми математическими конструктами, при помощи которых фундаментальная физика описывает мироздание? И наконец, третья – это проблема того, каким образом жизнь, психика и личность могут быть «встроены» в научную физическую картину мира?

Несколько перефразируя перечисленные проблемы я бы сказал, что «великой проблемой» современного естествознания является проблема содержательной (семантической и прагматической) интерпретации обнаруживаемых объект(ив)ной наукой фундаментальных структурных (синтаксических) закономерностей – интерпретации не в смысле приписывания им некоторых «значений», но наполнения эти форм некоторым органично «входящим» в них содержанием.

Похоже, что ныне настает время синтеза, мы приближаемся к следующему витку спирали познания, когда синтаксический, семантический и прагматический способы прочтения Книги Природы смогут объединиться в каком-то принципиально новом единстве. Соотнося обнаруживаемые наукой «синтаксические закономерности» Книги Природы со структурами Книги Откровения, созданной тем же Творцом, мы можем попытаться осмыслить их в том широком библейском богословском контексте, в котором возникала современная наука. И если мир – это действительно Книга, то помимо структуры у нее есть некий смысл, который нам еще предстоит постичь.

Задача интерпретации естественнонаучной теории есть, по существу, задача герменевтическая (а в ХХ столетии произошел настоящий «герменевтический взрыв», инспирированный, с одной стороны, (психо)аналитическими интерпретациями, с другой – работами Хайдеггера, Гадамера и Рикёра). В теоретической физике мы имеем строгие «тексты», написанные на вполне развитом математическом языке, которые должны стать «понятными». Правда, в отличие от традиционной филологической герменевтики, предполагающей, что текст написан человеком, здесь возникает проблема авторства. И проблема эта может решаться в двух направлениях. Прежде всего, за математическими структурами, демонстрирующими, как отмечал Вигнер, «непостижимую эффективность в естественных науках» [22], угадываются универсальные закономерности, характерные для деятельности сознания вообще.

С другой стороны, поскольку новоевропейская наука возникла как новое – естественное – богословие, богословие Природы, восполняющее прежнее – сверхъ-естественное – богословие, богословие Откровения, то ее результаты могут и должны интерпретироваться в широком богословском контексте. Поэтому, возвращаясь к тому исходному для новоевропейской науки тезису, что мир есть Книга Творца (буквально, как сказано в Символе веры – Поэта мироздания [23]), написанная тем же Автором, что и Библия (а потому между ними нет и не может быть противоречия), в поисках способа истолкования обнаруживаемых естественными науками структур мироздания можно попробовать обратиться к библейскому Откровению, в частности, Откровению о сотворении мира. Это – взгляд «со стороны Творца» (выбор именно библейского Откровения обусловлен тем, что современная наука возникла в европейском христианском контексте).

Обращение к традиции понимания Священного Писания, в культурном контексте которого возникла современная наука, не только может помочь дать семантическую и прагматическую интерпретацию тем фундаментальным синтаксическим закономерностям, которые обнаруживает наука, изучающая структуру Книги Творца, ее «синтаксис». Именно на пути поиска содержательной интерпретации обнаруживаемых естественными науками формальных закономерностей мироздания можно приблизиться к решению сложнейшей задачи выработки нового понятийного языка, адекватного современному состоянию развития науки, а тем самым – к разрешению проблемы границы живого и неживого, соотношения физического и психического, к органичному введению в научную картину мира онтологически фундированного понятия личности, наделенного экзистенциальным, «внутренним» измерением бытия.

Примечательно, что еще в середине ХХ столетия выдающийся американский физик лауреат Нобелевской премии Юджин Вигнер, обсуждая пределы науки, указал на две важнейшие дисциплины, создающие взаимо-дополнительные картины мира: физику и психологию. «Физика и психология, – утверждал Вигнер, – претендуют на роль всеохватывающих, универсальных дисциплин: первая – потому, что она стремится описать всю природу, вторая – потому, что рассматривает все явления, связанные с духовной деятельностью, а природу считает существующей для нас лишь постольку, поскольку мы познаем ее. … Не переоценивая способности нашего разума к абстрагированию, мы все же можем объединить физику и психологию в одну более глубокую дисциплину» [24]. Физика описывает внешний по отношению к человеку объект(ив)ный мир, психология – субъект(ив)ную реальность мира внутреннего. В полной картине мироздания оба эти взгляда должны быть согласованы.

Как известно, понятие личности пришло в европейскую культуру именно из Библии, из Откровения Личностного Бога [25]. Богатейшая античная культура, несмотря на все ее внимание к человеку, была культурой безличной, ибо для греков по определению безличным был Абсолют. Понимание личности было заимствовано античной философией от Филона Александрийского, т. е. из Библии [26]. Собственно, главная особенность так называемых «авраамических религий» – иудаизма, христианства и ислама, уходящих корнями в библейское Откровение, Откровение Личностного Бога – заключается как раз в том, что, вступая в отношения с Богом как с Личностью, человек осуществляет себя как личность в абсолютном смысле этого слова [27]. Поэтому построение системы целостного знания невозможно без учета знания богословского, представляющего собою вопрошание о человеческой сущности, не сводимой к биологическому или социальному существованию и являющегося неотъемлемым элементом знания гуманитарного.

Освоение и возрождение античной культуры послужило источником рождения новой эпохи – эпохи Возрождения – которой дало и само имя. Освоение того культурного библейского наследия, в контексте которого в эпоху средневековья зародились первые ростки современной науки может стать питательным источником начала эпохи, которую Бердяев условно называл «новым средневековьем» – эпохи перехода «от рационализма новой истории к иррационализму или сверхнационализму средневекового типа» [28] – «фактически вновь – время метафизики, иерархий, время, в котором не все будет подвержено логическому понятийному анализу, одним словом, время Абсолюта» [29].

В лекции «Наука и свобода», прочитанной в 1989 году в Лионе, академик А. Д. Сахаров сказал: «В период Возрождения, в ХVIII, в ХIХ веках казалось, что религиозное мышление и научное мышление противопоставляются друг другу, как бы взаимно друг друга исключают. Это противопоставление было исторически оправданным, оно отражало определенный период развития общества. Но я думаю, что оно все-таки имеет какое-то глубокое синтетическое разрешение на следующем этапе развития человеческого сознания» [30].

Выдающийся социолог и культуролог П. А. Сорокин, основатель социологического факультета Гарвардского университета, полагал, что исторический процесс представляет собой циклическую смену двух основных типов культуры – секулярной и сакральной. Современная культура, утверждал он, переживает кризис, связанный с господством материалистического мировоззрения и гипертрофированным развитием науки. Выход из этого кризиса он видел в развитии «идеациональной» культуры, ориентированной на сверхъестественное [31]. Становление в ХХI веке интегральной культуры, по Сорокину, предполагает беспрецедентный синтез рациональной, чувственной и сверхсознательной стихий [32].

https://spbda.ru/publications/protoierey-kirill-kopeykin-chto-bogoslovie-mojet-dat-nauke-segodnya/

Распространение R1a



Происхождение R1a1a1 (M417), древние миграции.

Корневая и первая ветвь пошедшая от гаплогруппы R1a — 420. Она разделилась между 25 — 22 тысячами лет назад. Это период последнего ледникового максимума. В исследовании от 2014 года, в котором проанализированы геному 16 244 человек из 126 народов по всей Евразии, сделаны выводы, что R1a разделилась в окрестностях современного Ирана.[6]

Collapse )