Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Европейский эпос

Александр Мурашов
11 марта 2019

Эпос и Танатос: как читать и понимать европейские эпосы

Едва ли не каждый слышал о «Песни о Роланде» и «Илиаде», легенде о Самсоне и «Беовульфе» — эпических произведениях, лежащих в основе европейской литературы.

Однако что же они собой представляют и как современному человеку продраться сквозь написанные архаическим языком нагромождения рассказов о сражениях великих воинов? «Нож» разбирается в том, как сказания и песни превратились в эпосы, чем эпос отличается от романа и зачем герою собственная гибель.
Collapse )

Зов предков 2020


Василисины размышления

"Зов предков" или зов киноакадемии? Политкорректный Джек Лондон

На днях писала статью про эволюцию приключенческого жанра и наткнулась в поиске на фильм "Зов предков" 2020 года. Да еще с Харрисоном Фордом в главной роли! О, вот уж точно подходящий выбор - он ведь всю жизнь играет искателей приключений на все места, не выпадая из амплуа "обаятельный поганец". Кому еще играть золотоискателя, как не ему?

Надо сказать, что "Зов предков" Джека Лондона - одна из любимейших книг моего детства. Может потому, что "про собачек" (хотя "Белый клык" зашел хуже), или еще почему - не знаю. Начало, похожее на сказание, я вообще помню наизусть:

Бэк не читал газет и потому не знал, что надвигается беда — и не на него одного, а на всех собак с сильными мышцами и длинной, теплой шерстью, сколько их ни было от залива Пюджет до Сан-Диего. И все оттого, что люди, ощупью пробираясь сквозь полярный мрак, нашли желтый металл, а пароходные и транспортные компании раструбили повсюду об этой находке, — и тысячи людей ринулись на Север. Этим людям нужны были собаки крупной породы, сильные, годные для тяжелой работы, с густой и длинной шерстью, которая защитит их от морозов.
Еще более интересно, что несколько лет назад я перечитала книгу почти с тем же удовольствием. Хотя любимые в детстве книжки лучше не трогать, чтобы не разочаровываться.

В общем, кино я включила с очень большими ожиданиями. Хотя и понимала, что при разряде 6+ вряд ли покажут жуткие сцены собачьей грызни насмерть или разборки в кабаках Доусона. Но уж собачки-то все вывезут!

Наивная я дура, вот что!
Collapse )

Пять богословских идей Дж. Р. Р. Толкина



Искажение

Учение Толкина о зле, дьяволе и грехопадении во многом следует христианской ортодоксии: падший ангел (Мелькор, он же Моргот, он же Первый Тёмный Властелин) ничуть не равен Богу как в своих возможностях, так и в своём происхождении. Но, с другой стороны, автор допускает природное, глубинное проявление зла, называемое Искажением или Порчей. Оно имеет начало в деяниях Моргота и благодаря ему включено в законы природы. Иными словами, в изначально добром, сотворённом Богом мире разлита тёмная воля дьявола, противоборствующая Провидению.

Долго взирали на него Айнур, безмолвствуя, и снова рек им Илуватар: «Узрите свою Музыку! Вот ваша песнь; и каждый из вас обнаружит, что запечатлено в ней, как часть узора, что задал я вам, все то, что каждый из вас, как может показаться, задумал или добавил. А ты, Мелькор, обнаружишь здесь все тайные свои помышления и убедишься, что все они – только часть целого и дань его величию». (Сильмариллион, гл. Айнулиндале, пер. С. Лихачевой)
В моей истории я не имею дела с Абсолютным Злом. Даже не думаю, что такое существует, потому что это — Ноль. В любом случае я не считаю, что какое бы то ни было «разумное существо» целиком и полностью — зло. (Письмо 183-е. Заметки по поводу рецензии У. X. Одена на «Возвращение Короля»).
Collapse )

Умберто Эко - Вавилонская беседа



(Между Тигром и Евфратом, в тени висячих садов, немногим больше тысячи лет назад)

УРУК: Как тебе эта клинопись? Моя рабопечатная система в десять часов завершила весь кодекс Хаммурапи.

НИМРОД: А какая у тебя? Apple Nominator из Райской Долины?

УРУК: Ты с ума сошёл! Их больше не достанешь даже на рынке рабов в Тире. Нет, у меня египетский раб-писец, Toth 3 Megis-Dos. Расходует очень мало, горсть риса в день, и может писать иероглифами.

НИМРОД: Но у него же ничего в памяти не остается.

УРУК: Зато форматирует прямо при копировании. Больше не нужен раб-форматировщик, который берёт глину, лепит таблицу, сушит её на солнце, чтобы другой потом на ней писал. Он лепит, сушит на огне и сразу пишет.

НИМРОД: Но он пользуется таблицами на 5,25 египетских локтей и весит добрых килограммов шестьдесят. Почему ты не заведешь себе портативного?

УРУК: Что, какой-нибудь халдейский визор на жидком хрустале? Прибамбасы для волхвов.

НИМРОД: Да нет, ручного раба-писца, африканского пигмея из Сидона. Ну, знаешь, как делают финикийцы – дерут всё у египтян, но потом миниатюризируют. Смотри: лэптоп, пишет, сидя прямо у тебя на коленях.

УРУК: Он горбатый, какая мерзость.

НИМРОД: Я тебя умоляю! Ему вмонтировали в спину плату для быстро бэкапа. Один щелчок хлыстом – и он пишет тебе прямо в Альфа-Бета , видишь, вместо графического режима использует текстовой, достаточно двадцати одного знака. Запакует тебе весь кодекс Хаммурапи на нескольких таблицах 3,5.

УРУК: Но потом еще приходится покупать раба-кодировщика.

НИМРОД: Ничего подобного. У этого карлика вшитый кодировщик. Еще один щелчок хлыстом – и он всё переписывает в клинописи.

УРУК: А графику он тоже делает?

НИМРОД: Ты что, не видишь, что у него разные цвета? Как ты думаешь, кто сделал мне все планы для Башни?

УРУК: А ты ему веришь? Вдруг всё грохнется?

НИМРОД: Да брось. Я загрузил ему в память Пифагора и Memphis Lotus. Даешь ему план, щелчок – и он рисует тебе зиккурат в трех измерениях. У египтян при постройке пирамид еще была десятикомандная система «Моисей», залинкованная с десятком тысяч рабов-писцов. Интерфейсы у них были не очень дружественные. Всё устаревшее железо пришлось выбросить в Красное Море, даже вода поднялась

УРУК: А для вычислений?

НИМРОД: Он еще знает Зодиак. Мгновенно показывает тебе твой гороскоп, и – what you see is what you get.

УРУК: Дорого стоит?

НИМРОД: Ну, если будешь покупать его здесь, то целого урожая не хватит, а если на библосских рынках, то возьмешь за мешок посевного зерна. Конечно, нужно его кормить хорошенько, потому что, сам знаешь, garbage in – garbage out.

УРУК: Ну, меня пока мой египтянин вполне устраивает. Но если твой карлик окажется совместимым с моим 3 Megis-Dos, можешь сделать, чтобы он научил его Зодиаку?

НИМРОД: Это незаконно: когда покупаешь, должен подтвердить, что берешь его только для индивидуального пользования… Ну да ладно, в конце концов так все делают, давай их законнектим. Только я не хочу, чтобы у твоего оказался вирус.

УРУК: Он здоров как бык. Меня больше всего другое пугает: каждый день появляется новое наречие, в конце концов произойдет смешение программ.

НИМРОД: Успокойся, только не в Вавилоне, только не в Вавилоне.

Розыскания о Красной шапочке



Первая версия "Красной Шапочки". Такой вы её не знали!

Порой, рассказывая или читая детям (или себе любимым) сказки, мы задаёмся вопросом: " А почему герои ведут себя столь нелогично?"

Ну, например, девочка при встрече с волком рассказывает ему о своих планах, а потом не может его отличить от родной бабушки!

Не странно ли? Попробуем разобраться. Может девочка была душевно больной или слабовидящей, раз не смогла отличить животное от человека (женщины, пусть даже очень старенькой)?!

Collapse )

Сказочный сексизм

Чеширский кот советовал Алисе: «Думай о смысле, а слова придут сами». Политкорректная культура рассуждает с точностью наоборот: употребляй правильные слова, и смысл изменится. Это предположение базируется на гипотезе лингвистической относительности Сепира-Уорфа. Подразумевается, что «правильная» речь создаст «правильного» человека и изменит мир к лучшему, изгнав из него чудовищ патриархата: расизм, сексизм и гомофобию. А еще сторонники политкорректности ищут этих чудовищ в культуре прошлого. И находят. Лев Толстой, Моцарт и «Муха-Цокотуха», берегитесь: они идут за вами.

Шекспир — белый и мертвый
В 2015 году в письме, опубликованном в газете «Вашингтон пост», учительница литературы из колледжа Сакраменто Дана Дусбайбер поведала, что не преподает своим студентам Шекспира, потому что он белый и мертвый. К тому же она с трудом разбирает его архаический язык (но на всякий случай называет его «посредственным»). Почему студенты, спрашивает она, должны изучать творчество «какого-то мертвого британского парня»? Призывая к борьбе с «европоцентризмом в мировой литературе», она предлагает изучать вместо Шекспира, например, писателей Азии и Латинской Америки.

Сильнее всего с Дусбайбер поспорили бы представители культур, чью национальную литературу она предпочла бы изучать вместо Шекспира. Согласно опросу социологов в 2016 году, больше всего его творчество любят в Мексике и Китае, считая актуальным по сей день. Для респондентов этих стран он никогда не был мертвым и никогда не будет; как писал о шекспировских персонажах аргентинец Борхес: «Они созданы навеки».

На Шекспира нападают не только люди, не разбирающие его язык. Критик Дэвид Нэтэн после просмотра очередной версии «Венецианского купца» возмутился: «С меня довольно этой пьесы. Она глубоко оскорбительна, и не важно, как ее ставят». Несмотря на то что это первое произведение западной культуры, где еврей показан человеком, а не животным, звучат предложения о снятии «проблемной пьесы» со сцены. Нет пьесы — нет проблемы? Антисемитизм и расизм не исчезнут от запретов художественных произведений. Безусловно, дебаты об их содержании важны, но лишь пока остаются в рамках литературного анализа, которым критики зачастую не затрудняются. На пьесах появилось несмываемое клеймо. Лусиан Мсамати, чернокожий актер, исполняющий — вопреки и традициям, и политкорректности — роль Яго в «Королевской шекспировской компании», называет это «расистским мифом». Не видя в своем персонаже расистской мотивации, он отмечает, насколько «Отелло» больше, сложнее и глубже расового вопроса.

Другой распространенный упрек — сексизм. Критик The Guardian Данута Кин считает, что обращение Шекспира с женскими персонажами заслуживает тэга #MeToo в твиттере:

Найдите у Шекспира женщину, которая умна, сильна и обладает властью, и она обязательно закончит безумием (Офелия в «Гамлете»), молчанием (Сильвия в «Двух веронцах») или смертью (Гонерилья и Регана в «Короле Лире»). А если ей присуще какое-то достоинство, ее убивают в финале (Джульетта в «Ромео и Джульетте», Дездемона в «Отелло»).

Обвинение не выдерживает критики по фактам. У Шекспира умирают люди всех полов и возрастов, в одном «Тите Андронике» это 14 персонажей. С ума сходят Лир и, вероятнее всего, Гамлет. Ромео умирает вместе с Джульеттой. Налицо гендерное и любое другое равенство, обеспеченное самой сутью трагедии: в ней никого не ждет счастливый конец.

Театральный режиссер Кэти Митчелл усматривает в «Гамлете» токсичную маскулинность:

Я нахожу «Гамлета» оскорбительным с точки зрения гендера. Эта пьеса — что-то вроде чествования жестокого депрессивного мужчины, от которого я порядком устала. И эта идея «Гамлета» — идея депрессивного, героического, жестокого мужчины — по-прежнему занимает место в нашей культуре.

Чтобы доказать пустоту жизни Офелии, обращение с которой называет сексистским и несправедливым, Митчелл поставила спектакль Ophelias Zimmer. Два сценических часа Офелия, «освобожденная от Гамлета», сидит в комнате, шьет, читает или спит. Режиссер обосновала свою точку зрения, но пострадала аудитория: критики назвали спектакль бездействия Митчелл «впечатляюще скучным». Ее морализаторская деконструкция Шекспира неудачна не потому, что это деконструкция, а потому, что она морализаторская.

Том Стоппард, показывая «Гамлета» глазами Розенкранца и Гильденстерна, написал абсурдистскую трагикомедию, наполнив пространство пьесы хаосом жизни. Митчелл же преподает урок, безжизненный и сухой, а дидактика очень близка к демагогии и очень далека от искусства.
Другой способ работать с Шекспиром на новый лад — это политкорректные нюансы, урезания и добавления. Театр «Хэмстед» внес изменения в речь Марка Антония из «Юлия Цезаря». В известнейшей реплике “so are they all, all honourable men” вместо “men” поставили гендерно-нейтральное “Romans”, и зловещее затихание фразы превратилось в монотонное гроханье. Ритмический строй не подчиняется политкорректности. Чтобы сказать что-то новое, нужно не менять старые слова в ущерб поэзии, а быть чем-то новым, как труппа The Smooth-Faced Gentlemen, состоящая из одних женщин, которые играют Шекспира без учета пола и расы, но при этом бережно сохраняют текст.

Сценарист и телепродюсер Рассел Т. Дэвис в постановке «Сна в летнюю ночь» для Би-би-си вырезал реплики, которые назвал «устаревшими». Это страдания Елены, угрожающей покончить с собой из-за неразделенной любви. Дэвис сказал, что хочет оградить юных зрительниц от плохого примера, подаваемого «стандартами 1590-х». Но нельзя приказать эмоциям: люди страдают от безответных чувств даже в самом прогрессивном из миров, и нет еще такого «стандарта», который бы это запрещал.

Ничто не устаревает быстрее, чем попытки быть современными. Это доказано на примере тех, кто когда-то пытался кроить великих под свою эпоху или чьи-то вкусы. Поэт XVII века Наум Тейт остался в истории как смехотворная фигура: человек, написавший для «Короля Лира» хеппи-энд. Викторианский моралист Томас Баудлер составил «семейное» издание Шекспира с вымаранными «непристойными» местами, которые могли смутить чопорных современников. С тех пор его фамилия стала нарицательной: глагол «баудлеризировать» (англ. bowdlerize) означает «цензурировать» или «выхолащивать». Политкорректные авторы опасно близко подбираются к тому, чтобы пополнить эти ряды.

Убить «Пересмешника» и запретить Твена
В Америке раздаются призывы запретить Марка Твена или хотя бы изъять его книги из школьных библиотек. Этому противилась лауреат Нобелевской премии по литературе чернокожая писательница Тони Моррисон, но к ней не прислушались. За последние два года «Приключения Гекльберри Финна», книгу, из которой, по словам Хемингуэя, вышла вся американская литература, удалили из школьных библиотек Филадельфии, Вирджинии и Миннесоты вместе с романом «Убить пересмешника» Харпер Ли за «расистский язык». Антирасистским пафосом Твена проникнута не только его яростная статья «Соединенные Линчующие Штаты», но и запрещенные ныне книги, если замечать в них не только слово, без которого невозможно было писать историю американского Юга. Издательство NewSouth Books выпустило «Приключения Тома Сойера», заменив все упоминания слова «ниггер» словом «раб». В немецком издательстве The Hanser, напротив, решили оставить Твена без правок, но вовсе не из уважения к историческим реалиям или автору, а «чтобы Твен не казался умнее, чем был». Вместо запретов, цензуры и тем более оскорбления ума гуманиста и философа, дружившего с Теслой, стоит объяснить детям, почему уничижительное название чернокожих есть в романах, и не лишать школьников удовольствия чтения захватывающих, смешных и страшных приключений Гека и Тома.

Но все чаще предпочитают замалчивание. В Германии, готовя к переизданию детские книги, скрупулезно изучают их на предмет расизма. Уже были найдены и вычеркнуты слова «негр» и «девочка-эскимоска» из «Маленькой колдуньи» Отфрида Пройслера. Отредактировали «Пожирателя снов» Михаэля Энде и «Пеппи Длинныйчулок» Астрид Линдгрен. «Моя мама — ангел, а папа — негритянский король. Не у всякого ребенка такие знатные родители», — говорила Пеппи. Теперь король «Южный», что звучит бессмысленным набором слов. Африканские короли есть в реальности, а Южный король — это разве что Джоффри Баратеон из «Игры престолов».

Растет количество книг и авторов, вызывающих недовольство. Соцсети пестрят заголовками: «Сексизм в классической литературе», «Сексистские книги, которые нас заставляют читать в школе», «Классические книги, чей сексизм вы не осознавали».

В их число попали «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, «Лолита» Набокова, «1984» Оруэлла, «Великий Гэтсби» Фицджеральда, «И восходит солнце» Хемингуэя, «Алая буква» Натаниеля Гортона, «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт, «В дороге» Джека Керуака, «Джен Эйр» Шарлотты Бронте, «Питер Пэн» Дж. М. Барри, «Волшебная гора» Томаса Манна, «Илиада» Гомера, «Энеида» Вергилия, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле и поэзия Т. С. Эллиота.

Списки кочуют по сети в сопровождении краткой аргументации. «Джен Эйр» следует считать сексистской книгой потому, что мистер Рочестер держал жену взаперти, а не «чутко разобрался с ее сумасшествием». Но в XIX веке еще не изобрели антипсихопатических препаратов. Вместо относительно комфортного чердака единственной альтернативой было сдать ее в Бедлам, где больных держали на цепи, били и показывали желающим за плату. Рассуждая о героях другого времени, необходимо учитывать исторические обстоятельства, иначе посыл рассуждения — ложный. Кроме того, ревизионисты не видят разницы между действиями героев и смысловой направленностью произведений: раз персонаж — сексист, то и книга сексистская.

Политкорректная культура склонна оценивать творчество автора сквозь призму его личной жизни. Особенно касательно авторов-мужчин в их отношении к женщинам. Анонимный блогер на сайте Thought Catalog радуется тому, что Толстой умер.

Лев Толстой, я рада, что ты мертв.
Его жена София восемь раз переписывала от руки «Войну и мир», родила ему тринадцать детей и помогала ему публиковать книги о женщинах, с которыми он спал, пока они были женаты («Воскресение»). И да, она злилась, когда он хотел оставить имение своему странному культу, а не обеспечить ее и детей (и она наверняка могла его убить, хотя точно мы не знаем).

В русскоязычном феминистском сообществе в LiveJournal выносят приговор всей литературе в целом:

Когда я поняла, что бóльшая часть литературы не только не является ценной, но еще и полна неправильных и даже вредных вещей, и просто плод мышления людей, с которыми я в жизни не хотела бы встретиться, настолько неприятны их рассуждения, я подумала, что ошибаюсь — не может такого быть. Похоже, что может.

На фоне запретов, цензуры и отрицания культурных ценностей набирающий популярность слоган приобретает все более зловещую окраску, когда полемика сменятся действиями, слишком хорошо знакомыми миру в самые темные времена и очень часто связанными с книгами.

BURN IT DOWN. Сжечь дотла.

Спящая красавица #MeToo
Сказки служат неиссякаемым источником политкорректной критики. Мать английского школьника Сара Хилл выступила с требованием запрета «Спящей красавицы». В ее посте в твиттере стоит тег #MeToo, призывающий считать принцессу жертвой сексуального насилия, потому что принц не спросил согласия на поцелуй.

Прямодушные истории, зачастую простые, как две копейки, исследуются со смертельной серьезностью на уровне дела Харви Вайнштейна. Цитата из сообщества feminism в LiveJournal:

зачем далеко ходить? читаю про муху-цокотуху. детская сказка, причем литературная, а и там трэш в плане отношения к женщине. муха там не субъект, а обслуга и объект насилия. даже спаситель-комарик требует расчета за спасение.

Газета The Independent приводит причины перестать читать детям сказки: женщины в них пассивны, замужество считается наградой, отсутствует расовое и сексуальное разнообразие, слишком много злых женских персонажей. Никаких предложений по замене при этом не поступает. Что же читать детям на ночь? «Монолог вагины» с колыбели?

На английский образовательный сайт Times Educational Supplement был загружен проект урока, где планировали просвещать детей насчет сексизма и расизма у Диснея. В австралийских школах правительство запустило программу «Уважительные отношения»: ученикам предлагают стать «сказочным детективом», самостоятельно выявив проявления сказочного сексизма и проанализировать «гендерные послания» сказок; учителям предлагают следить за речью и не использовать слово «принцесса» (например, фразу «Доброе утро, принцесса» как гендерно-стереотипную). Американцы переиздают детскую классику для самых маленьких Best Word Book Ever с политкорректными правками жизни кроликов.

Поиски дискриминации среди тыкв, ковров-самолетов и мышек уже породили массу насмешек и пародий: «Белоснежка и семь вертикально затрудненных», «Эстетически отличающийся утенок» и так далее (от России можно добавить «Трех горизонтально развитых»).
Некоторые вещи уже не кажутся такими смешными. После введения программы «Уважительные отношения», оплаченной из налогов населения, в австралийских СМИ высказывались мнения, что правительство прячется за политкорректными инициативами, имитируя деятельность и не занимаясь настоящими проблемами. Некоторые родители выражают беспокойство от того, что правительство начало вмешиваться в воспитание детей. Политик Джорджи Крозьер видит в ситуации «что-то в духе Оруэлла». Колумнистка Рита Панахи использовала термин «промывание мозгов».

Коробка на голове
С магистральной линией политкорректности по пути не всем. Ветеран голливудской комедии Мел Брукс предупреждает: «Дурацкое политкорректное общество — это смерть комедии». Его пародийный вестерн «Сверкающие седла», входящий в число лучших комедий в истории Голливуда по версии Американского института кино, не смог бы появиться в наше время. Лайонел Шрайвер, автор романа «Что-то не так с Кевином», в статье для журнала The Prospect определила политкорректность как угрозу литературе.

Если все современные писатели будут паиньками, шагающими нога в ногу, литература обречена на то, чтобы стать робкой, однообразной и отчаянно скучной. Весь издательский процесс сигнализирует о том, что существует намерение подвергнуть литературу жесткой проверке на идеологическую чистоту, которая не имеет никакого отношения к творчеству, мастерству и даже к развлечению, лишая книги смысла.

Музыкальный критик Тим Эшли назвал «нелепыми» изменения в постановке «Волшебной флейты» Моцарта в Опере Холланд Парк. Злодея-мавра «отбелили», а причину, по которой персонаж оплакивает свое уродство, заменили: вместо цвета кожи — повышенная волосатость. Не без насмешки Эшли осведомился, не найдут ли это оскорбительным люди с гирсутизмом? И предложил идею, которая кажется в политкорректном обществе уже радикальной: не цензурировать Моцарта, а слушать его музыку; мелодия настолько сильна, что избавляет героя от карикатурности, на которую его обрекают благие намерения переписчиков.

Киноманы опасаются запрета классических лент, как это случилось с «Унесенными ветром» в прошлом году. Хэтти Макдэниел получила «Оскар» за роль Мамушки — первый случай в истории Голливуда для чернокожих артистов.

Продюсер Дэвид Селзник пытался добиться ее приглашения на премьеру фильма в противовес расистским законам, а Кларк Гейбл угрожал бойкотировать мероприятие, если ее не пригласят (но Макдэниел сама уговорила его поехать). Запрету и осуждению подвергается картина, которая проявляла уважение к чернокожим актерам и способствовала позитивным переменам. Та же самая ситуация, что и с Твеном. В его произведениях и в «Унесенных ветром» звучат слова, которые неприятны слуху, но эти слова — история. Мир не может себе позволить избирательную память, которая ведет к фальсификации, клевете и повторению ошибок.

Современные философы Алан Блум, Джон Серл и Марта Нуссбаум считают, что проблема заключена в массовом невежестве и общем падении уровня образования. Нуссбаум пишет: «Потеряно уважение к гуманитарным дисциплинам, а ведь они — важнейшая составляющая демократии».
Во время визита в Италию иранского правительства в Капитолийском музее прикрыли коробками статуи античных богинь, чтобы не оскорблять гостей их наготой. Искусствовед Витторио Сгарби назвал это действиями «невежественных баранов», а газеты поместили карикатуру: иранского президента ведут по музею с коробкой на голове — пусть не смотрит, если его это так оскорбляет.

Сам термин «политическая корректность» изначально был связан с Коммунистической партией. Современное значение он начал приобретать в 1960-х годах в политизированной американской учебной среде. Политкорректность — детище политики, с которой у искусства и творчества всегда были как минимум натянутые отношения вплоть до того, что политика их уничтожала. Там, где культурой правят идеология и политика, культура всегда будет сидеть в ошейнике и на цепи. В лучшем случае — в коробке.

https://knife.media/classic-wars/

Лесли Бланш, Джейн Дигби и Изабель Эберхардт



Лесли Бланш (или Бланч), (Lesley Blanch,1904-2007), во-первых, не американка, а англичанка. Почти двадцать лет она была замужем за французским писателем Роменом Гари (оказывается, исходно Романом Кацевым из Вильнюса).

Бланш жила в Европе, работала в "Вог", много путешествовала, дружила с известными людьми, активно печаталась. Наиболее известной ее книгой является первая, под названием "Дикие берега любви" (1954, The Wilder Shores of Love) -- о четырех женщинах, которые покидают Европу, чтобы жить на Ближнем Востоке (до того, как это стало мейнстримом). Это нонфикшн: его первая героиня леди Изабель Бертон, жена известного арабиста 19 века, последовавшая за ним в его путешествиях. Вторая -- Джейн Дигсби, леди Элленборо, которая в 1853 году, в 46 летнем возрасте, отправилась в Сирию и вышла замуж за вождя бедуинов на 20 лет ее моложе. Третья -- Эме дю Бюк де Ривери, француженка, захваченная пиратами и попавшая в гарем турецкого султана. И, наконец, Изабель Эберхард -- внебрачная дочь русской генеральши и друга Бакунина, трасвестит и швейцарский лингвист, которая приняла ислам, вышла замуж за арабского солдата и путешествовала по Сахаре в мужской одежде.

На следующий год она печатает поваренную книгу "Вокруг света за 80 блюд" (Round the World in 80 Dishes, the World Through the Kitchen Window). Потом Бланш опубликовала книгу о английской куртизанке эпохе Регентства Харриэт Уилсон и ее мемуарах. Затем следуют наши "Сабли рая". Книга "Под сиренево-кровоточащей звездой" (1963, Under a Lilac-Bleeding Star, как бы это ни перевести), Бланш рассказывает о жизни в Болгарии в конце 1940-х годов и о своих путешествиях из Узбекистана в Гватемалу через Северную Африку и Сибирь. (Честное слово, именно так написано в рецензии, такой крутой маршрутик). "Девятитигровый мужчина" (1965, The Nine Tiger Man) посвящен любви простой служанки и индийского принца.

Автобиографическая книга "Путешествие в око разума" (1968, Journey into the Mind's Eye), внимание, посвящена ее путешествию по России!
В юности, с любовником, скрытым под псевдонимом Путешественник, который пробудил в ней интерес к сексу и разжиг ее плотский аппетит экзотическими сказками о Сибири и Средней Азии.

Да, да, детка, расскажи мне эротические сказки о Сибири!

У этого Путешественника есть ценные сувениры о России: "кусок малахита, шапка, сделанная из казахской лисы, еще пахучая, а еще был бунчук монгольского вождя, украшенный свисающими конскими хвостами". Мужик не разменивался на магнитики.

Ему 40, ей 17. Они путешествуют по России, видят Эльбрус и пляски кавказских горцев, а потом продолжают свое романтическое путешествие в Транссибирском экспрессе.

Как подсказывает мне калькулятор, это должен быть 1921 год.
1921 год, курва. В Советской России. Это наверно было дико романтическое путешествие.

Впрочем, если мой калькулятор не прав, или тетенька сдвигает даты в своей книге, я вообще в принципе не могу себе представить романтическое путешествие двух иностранцев в Транссибирском экспрессе в любой период времени начиная с 1914 года. (Сойдемся на том, что ее любовник -- не россиянин: ни один вменяемый россиянин не будет таскать с собой малахит и бунчук, в особенности когда труп Колчака еще не остыл).

https://shakko-kitsune.livejournal.com/1513305.html

Она наиболее известна благодаря книге "Дикие берега любви" (1954) об Изабель Бертон (которая вышла замуж за арабиста и исследователя Ричарда), Джейн Дигби эль-Мезраб (леди Элленборо, красавица общества, которая в конечном итоге жила в сирийской пустыне с вождем бедуинов) Эме дю Бук де Ривери (девушка из французского монастыря, захваченная пиратами и отправленная в гарем султана в Стамбуле), и Изабель Эберхардт (швейцарский лингвист, который чувствовал себя наиболее комфортно в одежде мальчика и жил среди арабов в Сахаре).

https://en.wikipedia.org/wiki/Lesley_Blanch



Джейн Элизабет Дигби, леди Элленборо (3 апреля 1807 - 11 августа 1881) была английской аристократкой , известной своей замечательной любовной жизнью и образом жизни. У нее было четыре мужа и много любовников, включая короля Баварии Людвига I и его сына греческого короля Отто , богемского дворянина и австрийского государственного деятеля принца Феликса цу Шварценберга и греческого генерала Христодулоса Хатзипетроса . Она умерла в Дамаске, Сирия, как жена арабского шейха Меджуила эль-Мезраба, который был на 20 лет младше ее.

https://en.wikipedia.org/wiki/Jane_Digby



Изабель Эберхардт (17 февраля 1877 - 21 октября 1904) была швейцарским исследователем и автором. Будучи подростком, Эберхардт, получившая образование в Швейцарии от своего отца, публиковала рассказы под псевдонимом мужчины . Она заинтересовалась Северной Африкой и считалась опытным писателем на эту тему, несмотря на то, что узнала об этом регионе только посредством переписки. По приглашению фотографа Луи Дэвида Эберхардт переехала в Алжир в мае 1897 года. Она оделась как мужчина и приняла ислам , в конце концов приняв имя Си Махмуд Саади . Неортодоксальное поведение Эберхардт сделало ее изгоем среди европейских поселенцев в Алжире и французской администрации.

https://en.wikipedia.org/wiki/Isabelle_Eberhardt

Пелевенские штудии виртуальностей

Константин Фрумкин
Эпоха Пелевина

1. Стыки и границы как предмет коллекционирования

Рассуждать о Викторе Пелевине — занятие неблагодарное, все, что возможно сказать о содержащихся в его произведениях идеях, он сказал сам. С точки зрения чисто литературной этот писатель вообще страдает избыточным интеллектуализмом, его романы переполнены рассуждениями, иногда автор вообще плюет на литературную форму и вставляет в ткань повествования отрывки из неких статей, лекций и трактатов. Вместе с тем, писать о Пелевине может доставить истинное удовольствие любому эссеисту. Нет, наверное, сегодня более цельного писателя, все творчество которого легко структурируется и разлагается на конструкции. Пелевин пишет всегда об одном и том же, все его сочинения посвящены одной и той же ситуации, заключающейся в том, что персонажи переживают одновременно две (как минимум две) разных реальности. Есть наша повседневная жизнь — и есть великое многообразие иных миров — мнимых, виртуальных, сновидческих и ложных. И вот два мира совмещаются, люди одновременно ощущают свое нахождение и там, и здесь. Как верно заметил Александр Генис, «Пелевин — поэт, философ и бытописатель пограничной зоны. Он обживает стыки между реальностями. В месте их встречи возникают яркие художественные эффекты — одна картина мира, накладываясь на другую, создает третью, отличную от первых двух».

Творчество Пелевина подводит итог многовековому культурному феномену, который называют религиозным удвоением действительности. Человеческая мысль все время ищет вторую реальность, будь это мир идей Платона, Царство Божие, или виртуальная компьютерная реальность. Пелевин решил создать коллекцию всего, что было выработано человечеством в деле удвоения действительности. Каждый рассказ (или повесть Пелевина) посвящен подробному описанию очередного способа совмещения двух миров. Сочинения Пелевина — это энциклопедия виртуальных технологий, это перечень тех техник, благодаря которым «иные» миры имеют возможность существовать в среде повседневности. В романе «Омон-Ра» рассказывается о виртуальных реальностях, создаваемых тоталитарной пропагандой, о «потемкинских деревнях» тоталитаризма; в рассказе «Спи» — о о сне и яви как двух реальностях, в которых одновременно живут все; в рассказе «Музыка со столба» — о реальности галлюцинаций, вызванных отравлением; в рассказе «Вести из Непала» — о ложной реальности посмертных, загробных видений; в рассказе «Верволки» — о двойной жизни, которую ведут люди, способные превращаться в волков. Все важнейшие техники современной культуры привлечены Пелевиным как технологии по сочетанию миров. Искусство и психоанализ, философия и буддизм, сумасшествие и сомнамбулизм, шаманизм, трансвестизм, шахматы, компьютерные игры — все это для Пелевина лишь окна между мирами, лишь способы связи между параллельными измерениями.

Противопоставлять виртуальные миры настоящему миру несовременно, никакой реальности, «согласно постмодернизму» не существует. Как написал современный российский философ Вадим Руднев, «Реальность есть ничто иное, как знаковая система, состоящая из множества знаковых систем разного порядка, то есть настолько сложная знаковая система, что ее средние пользователи воспринимают ее как незнаковую». Итак, реальность — это множество знаковых систем вперемешку. Следовательно, атом реальности — это точка пересечения двух разнородных знаковых систем. Или, может быть, говоря точнее, молекула противостоящей Тексту реальности — это линия, являющаяся границей между двумя текстасми с разными знаковыми кодами, вслед за Делёзом эту границу можно было бы назвать «складкой». Тема Пелевина — подробное изучение этого атома реальности; Пелевин занят едва ли не составлением периодической таблицы таких атомов. Все говорят «постмодернизм» — это отсылание знаков друг к другу, Пелевин же занялся классификацией и описанием аэродинамики самого процесса отсылания.



2. Век сновидений

Кончено, я огрубляю, рассказы Пелевина не столь однозначны. Но эта неоднозначность происходит главным образом от того, что писатель изображает в одновременное не одну виртуальную технологию, а, скажем, две или три, а их взаимодействия между собой — это уже отдельная тема, и, между прочим, тема очень современная, одна из главных тем и ХХ и ХХI века. Двадцатый век буквально начался с «открытия» сновидения. В 1900 году З.Фрейд опубликовал «Толкование сновидений», одну из самых популярных своих книг, где называл сон «царской дорогой в бессознательное». В 1895 году братья Люмьер изобрели кинематограф, который, подобно психоанализу, стал культурным символом эпохи. Кино напоминало сон, Александр Блок называл кинематограф «электрическими снами наяву». Так же, как и во сне, в реальное и мнимое путались в сознании воспринимающего. Сны и кинематограф — это было начало века, а к концу его слово «виртуальный» стало едва ли не самым модным и многозначительным. Именно в сфере виртуальных технологий технический прогресс добился наиболее впечатляющих достижений. К тому же, границы между техниками стираются — по театральным спектаклям делают кинофильмы, кинофильмы транслируют по телевидению, телевидение транслируют через Интернет — образуется единая виртуальная среда. Плюс, всевозможные «эффекты присутствия», голограммы, стереофильмы, виртуальные шлемы, компьютерные симуляторы. Добавим сюда ЛСД и другие все более изощренные наркотики. Чего еще не хватает? Снов по заказу? Управляемых коллективных психозов?

Такие фильмы как «Матрица», в котором весь наш мир оказывается созданной компьютерами иллюзией, или телесериал «Дикие пальмы», в котором виртуальная реальность возникает из сочетания возможностей голографического телевидения и наркотиков ясно показывают нам черты возможного будущего. Поэтому создатели современных романов, построенных на видениях и галлюцинациях вынуждены придавать этим состояниям сознания гораздо большее разнообразие и частоту смены чем это делали, скажем, в 19 веке. Сегодня старые добрые сны и галлюцинации вынуждены конкурировать с куда более мощными техногенными средствами– компьютерными играми, Интернетом, многоканальным телевидением, голливудским кинематографом. Чтобы сохранить свою значимость в литературе снам и галлюцинациям приходиться приближать свои возможности к возможностям этих виртуальных технологий, и поэтому современные литературные герои переходят из одного сна в другой с той же легкостью, с какой в Интернете можно переходить с сайта на сайт. Психология персонажей таких романов замечательно выражена в умопомрачительном образчике такого рода литературы, романе Анофриева и Пепперштейна «Мифогенная любовь каст»: «Мучительное чувство реальности овладевало парторгом. Все казалось каким-то голым вокруг, не прикрытым пузырящимся слоем бреда. Видимо он уже привык жить в бреду, переваливаясь их одной галлюцинации в другую, как люди во сне переваливаются с боку на бок. И просветы в этих наслоениях бреда стали казаться ему теперь ненужными прорубями с черной водой, встречающимися кое-где среди изумительного полупрозрачного льда, переливающегося всеми цветами северного сияния».

В прошлом фантастические и сказочные произведения огранивались тем, что герой находил некую «дверь» в иной, сказочный мир, в фантастическую страну. Сегодня иметь в романе один параллельный мир, описывать полет на одну далекую планету, делать землю объектом агрессии одной инопланетной цивилизации — непозволительная убогость. Параллельные миры должны иметь обязательно сложную многослойную структуру. За кулисами этого литературного шаблона — Даниил Андреев, вспомнивший Данте с его многоэтажной структурой Ада и Рая, но придавший этим этажам статус параллельных измерений, и размноживший их до неисчислимости. За кулисами этого шаблона также находится Карлос Кастанеда, говоривший, что вселенная подобна луковице с разными уровнями. Пионером же образа-идеи многоэтажной потусторонности в России был, по-видимому, Владимир Орлов, автор «Альтиста Данилова». Орлов, еще до того, как широкие слои российской интеллигенции познакомились с Андреевым и Кастанедой, вспомнил о Данте и построил свой многоэтажный демонический мир, называемый «Девятью слоями». Пока еще только девятью. Потом параллельных демонических миров будет выявлено в количестве ровно одна потенциальная бесконечность. Может быть, своего апогея идея многослойности на почве русской фантастической литературе достигла в романе А. Лазарчука «Солдаты Вавилона» (в эпопее «Опоздавшие к лету»). Там отношения между «слоями» и «уровнями» столь сложны и запутанны, что обалдевший от прыжков между параллельными измерениями «сталкер» восклицает, обращаясь к своему коллеге: «Тебе не приходило в голову, что никаких уровней, никаких слоев вообще не существует? И это все — лишь наше истолкование — примитивное —того, что все происходит с нами, здесь и сейчас? Как тот фокус с двумя зеркалами...» Ну а названия романов самого популярного из современных российских фантастов, Сергея Лукьяненко говорят сами за себя: «Императоры иллюзий», «Лабиринт отражений», «Фальшивые зеркала». Действие двух последних романов происходит в иллюзорной реальности киберпространства, и, кстати, многие считают эти романы вторичными по отношению к «киберпанковской» повести Пелевина «Принц Госплана».

На общецивилизационную ситуацию двадцатого века накладывается специфика эпохи, переживаемой Россией — эпохи перехода, в которой жизнь действительно начинает напоминать кошмарное сновидение. Ведь, вообще, чем сон отличается от яви? Тем, что явь последовательно развивается изо дня в день, события сегодняшнего дня логично продолжают события вчерашнего. А когда одна реальность резко сменяет другую, то вчерашняя явь начинает казаться далеким сном — «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» В такую эпоху Пелевин, исследующий сочетания миров, закономерен, как боевик про Ирак или Косово.

Однако можно ли назвать Пелевина ультрасовременным писателем?



3. Трезвые видения, рассудочный бред

Да, Пелевин пишет на очень современную тему. Но пишет так, как писали во времена реализма. В его рассказах все логично, сюжетные линии не остаются оборванными. Вячеслав Курицын сказал о Пелевине, что он так выписывает картинку, как будто пишет не роман, а режиссерский сценарий. После чтения Пелевина не остается мучительных вопросов типа «что автор хотел сказать». Добавим к этому, что хотя «миров» в рассказах Пелевина изображено и множество, но писатель никогда не путает обычную, «настоящую» реальность» с реальностями вторичными и иллюзорными. Граница между «тем» и «этим» миром всегда остается — даже если она не охраняется, и переход её можно осуществлять беспрепятственно в обе стороны. А это уже вопиющая старомодность, даже замшелость — «современный» писатель должен на всех углах утверждать, что нет никакой «подлинной» реальности, а есть лишь разные «виртуальные пространства».

В романах Пелевина так часто встречаются наркотики, что некоторые уже воображают его этаким идеологом психоделической культуры, и телеведущий Соловьев как-то сказал, что некто может нечто совершить «накурившись наркотиков или, начитавшись Пелевина»; однако, хотя кокаин встречается у Пелевина на каждой странице, нет автора более трезвого, и соответственно далекого от истинной наркомании. Наркотики освобождают подсознание от цензуры рассудка и порождают неконтролируемый поток образов. У Пелевина ни о какой бесконтрольности не может быть речи. Всякий образ у него имеет литературный источник, а всякая связь образов продуманна концептуальна.

В романе «Generation П» Пелевин излагает некую социально-философскую концепцию, оценивающую современный западный мир и происходящую вестернизацию России. При этом излагает он эту концепцию тремя способами: один раз — через события и сюжетные ходы самого романа, второй раз — на языке абстрактных рассуждений, с помощью вставленной в роман теоретической статьи, наконец, третий раз — на языке псевдо-древнего мифа, где те же положения, излагаются как сюжеты из жизни языческих богов. Для того чтобы причаститься этому мифу, герой романа принимает наркотик. Однако когда в наркотических грезах лишь еще раз излагается социально-философская концепция, становится очевидным, что боги и драконы этих грез — лишь рассудочно придуманные аллегории. Когда наркотик используется только для того, что бы попасть в мир аллегорий, то есть чтобы дать писателю возможность изложить свою концепцию особым символическим языком, то становится очевидно, что в этом наркотике нет ничего наркотического. С помощью наркотиков, сумасшествия и иных якобы психоделических приемов персонажи сменяют образно-символические системы, но не достигают никаких «измененных» состояний сознания, ибо никогда ни автору ни персонажам не изменяет ясность ума. Читая Пелевина, мы ощущаем рядом с собой четко действующий рассудок, который нанизывает на логичные схемы притчи, аллегории и якобы галлюцинаторные образы. Сочетание галлюцинаций, снов и трезвого рассудка чрезвычайно роднит Пелевина с Гессе — вообще, надо заметить, что композиция последних романов Пелевина немного напоминает произведения Гессе, особенно «Степного волка». И там и здесь сюжет, а также идущее по его ходу изложение авторской концепции все время переходит из одного дискурса в другой, читатель вместе с персонажем путешествует по виртуальным мирам и даже по разным речевым стилям. В романах — и Гессе, и Пелевина — встречаются вставные трактаты, как бы случайные, но на самом деле концептуально ангажированные монологи второстепенных персонажей. Героям снятся сны, их посещают видения, они попадают в специально организованные некими магами «зазеркалья». И у Пелевина и у Гессе сюжеты их романов строятся на бреде, наркотиках и измененных состояниях сознания, но они не знают свойственной сновидениям и наркотическим галлюцинациям сумеречности сознания. Если герой засыпает,– то во сне он продолжает вести те же дискуссии, каким предавался и наяву, и странные персонажи, являющиеся им в снах и видениях несут абсолютно выверенные и относящиеся к делу сообщения. Здесь Пелевин и Гессе, несомненно, являются преемниками литературы романтизма, где сновидения тоже выполняют не психоаналитическую функцию, но бывают расчетливо сконструированными из аллегорий, символов и эзотерических намеков. Романтизм же заимствовал такое отношение к сновидениям из народного фольклора: и в сказках и в эпосе сны, как бы не были внешне темны и запутаны, в конечном итоге всегда оказываются информативными или предсказательными.



4. Виртуальность тоталитаризма

Необходимо назвать еще один коренящийся, в социальном контексте источник пелевинской темы. Есть специфическая «вторая» реальность, которую пыталась создавать тоталитарная пропаганда. Известность Пелевину принесла его повесть «Омон Ра», сюжетная основа которой заключалась в том, что у СССР нет никакой космической программы, а все, что советские люди видят про Космос по телевидению — лишь имитация. Это совершенно особая тема, которую, учитывая сколь быстро развивается современный мир, вполне можно назвать архаичной тоталитарной виртуальностью. В Советском Союзе не были распространены компьютеры и наркотики, но была специфическая виртуальность — пропаганда и агитация. Понимать сей двойной термин надо в предельно широком смысле, все государство и весь народ был огромным органом пропаганды, пытаясь изобразить нечто для иностранцев, и одновременно убедить в этом самих себя. Фраза «здесь ходят иностранные туристы» совершенно преобразовывала участок русской жизни, убивая в ней всякую естественность. Народное сознание в СССР твердо усвоило не вполне сформулированную истину — что вся могучая, и составляющая чуть ли не сущность государства система секретности была призвана охранять не военную тайну, а пороки, которые стыдно показывать. Важнейшей функцией советского государства было поляризация жизни по критерию зрелищности. На первый план выдвигались специально обработанные, «иллюзионированные» фрагменты жизни, за кулисы отодвигалась стыдная, не смотрящаяся сырая реальность. Проблема зрелищности на русской почве всегда была связана с проблемой стыда. Все фрейдисткие защитные механизмы применимы к способам советской пропаганды. Жизнь при социализме должна выглядеть раем, а, как написано в уже упомянутом романе Ануфриева и Пепперштейна: «Мероприятия в Раю, как правило, представляют собой нечто среднее между парадом и экспедицией. Ведь здесь Парадиз, где все существует приподнято, парадно, демонстративно, в вечно празднике, постоянно прихорашиваясь перед Верховным Божеством, красуясь и показывая себя с лучшей стороны. Притом, что худшая (и вообще, какая либо еще) сторона отсутствует».

К поднятой в «Омон-Ра» теме тотальной имитирующей пропаганды Пелевин возвращается в романе «Generation «П», но с одной существенной поправкой, и поправка эта вызвана к жизни самим ходом истории, распадом СССР. После крушения тоталитаризма средства имитации перестают быть послушными орудиями диктатуры, но не исчезают, приобретают автономное существование. Главный герой романа, клипмейкер Татарский не может не предположить, что управляющие государством СМИ все же являются орудием некой тайной диктатуры, но, в конце концов, убеждается, что нет диктатуры более могущественной, чем диктатура самой виртуальности. Телевидение делают люди, а сознание людей формируется телевидением, таким образом суть современной социальности заключается в самодостаточном, закольцованном существовании телевизионного изображения. В современном мире нет человека, человек редуцируется к телевизионному изображению, которого — по сути, в конечном итоге — тоже нет, поскольку оно лишь изображает, копирует реальность, а реальности нет. Начало этой идеи положено в рассказе «Папахи на башнях», в котором чеченские террористы во главе с Басаевым захватывают Кремль. Развращенная телевидением Москва превращает эту боевую операцию в грандиозное телевизионное шоу, и загнанный в угол Басаев с немногочисленными верными сторонниками начинают выглядеть как кусок подлинной реальности, окруженный со всех сторон виртуальными сущностями. Окончания этой тенденции мы видим в «Generation «П», где «подлинная» реальность исчезает полностью. Самое интересное, что машины по производству виртуальности действительно выполняют реальные функции — артисты, пришедшие изображать заложников для рекламных клипов, действительно являются заложниками, а виртуальный, созданный компьютером Ельцин действительно управляет Россией, — во всяком случае, делает это не в меньшей степени, чем делал бы живой Ельцин, ведь решения все равно принимает «Межбанковский комитет». Это тема миллениума, тема перехода веков. Если конец ХХ века ознаменовался осознанием того, что возможности виртуальной реальности беспредельны, — но лишь в пределах самой виртуальной реальности, то следующий шаг — передача виртуальным мирам все более важных социальных и производственных функций. В более просто устроенных обществах существовало четкое разделение на зрелища, которые ничего не могли сделать реального, а только «делали вид», и производства, которые работали, не заботясь о внешнем эффекте. В наше время все более часты комплексные системы, они не только производят, но и так искажают процесс производства, чтобы он внешне соответствовал своему эстетическому идеалу. Герои Пелевина пытаются разобраться в этих машинах, Петр Пустота, перескочив из одного мира-видения в другой, восклицает: «Мне показалось, что вот-вот я пойму что-то очень важное, что вот-вот станут видны спрятанные за покровом реальности рычаги и тяги, которые приводят в движение все вокруг». Автор, в отличие от героя, кажется, действительно смог взглянуть на эти «спрятанные тяги», и даже кое-что поведал читателю об их устройстве. Но, тем не менее — и это самое важное — ни автор, ни персонажи не живут со «снами наяву» запанибрата. Подоплека всех Пелевинских произведений в той или иной степени — это удивление и ужас так называемых «нормальных» людей перед фокусами, которые выкидывают с ними техники совмещения миров. Пелевин — это классический, даже несколько старомодный писатель, находящийся в страшном удивлении перед грядущей эпохой виртуальных миров и галюциногенных технологий.

http://pelevin.nov.ru/stati/o-frum/1.html

Старое философское интервью с Пелевиным

Лео Кропывьянский: Ваша карьера писателя началась с распадом Советского Союза, этот распад дал большую литературную свободу, несмотря на захват прессы олигархами. Могла ли ваша вторая повесть «Омон Ра», учитывая ее непочтительную трактовку Советской системы, быть издана пятью годами ранее в период Горбачева? Или Черненко?

Виктор Пелевин: Фактически, я не думаю, что мы можем использовать термин «распад». Это приписывает некоторую непрерывность процессу. Советский Союз разрушился мгновенно. Но даже в 1990, когда я писал «Омон Ра», никто в Москве не ожидал, что крах когда-нибудь произойдет. Я не помню точные даты, но помню, что закончил книгу за день до переворота, который прикончил Советский Союз. Так что ее можно назвать последней моей книгой, написанной в СССР. Было бы вполне возможно издать «Омон Ра» в конце Горбачевской эры, поскольку Горбачев был как раз человеком, давшим русским самую широкую свободу слова, которую они когда-либо имели. Другие не прибавили к ней ничего. Время Черненко было очень разным, сохранялась возможнось загреметь в психушку за такие вещи.

ЛК: Выходит, «Омон Ра» был написан в атмосфере секретности, чтобы за него не сесть в психушку. Контрафактно: если бы в течение десятилетия или больше не было никакого Горбачева, а продолжались бы черненковские или брежневские времена, стали ли бы Вы писать «Омон Ра» для самиздата или в стол? Или он не был бы написан вообще никогда?

ВП: Да, я предпочел бы этот путь: «Омон Ра» был написан в атмосфере некоторой секретности, можно сказать, что он был написан в психушке. Когда я писал «Омон Ра», я иногда чувствовал страх от того, что я делал. Но это опасение было остаточным фоном, реальной опасности уже не было. Политический аспект этой книги не был для меня важен. Я не писал сатиру на советскую космическую программу, поэтому книга имела успех и в России, и за границей. Это был роман о взрослении человека в абсурдном и страшном мире. Моя часть страшного мира была Россия, так что я написал книгу, где исследование космоса, являющееся метафорой всего советского мифа, стала фоном повествования. Книга была посвящена героям Советского Космоса, не только космонавтам. Контрафактно? Я действительно не знаю, что сказать. Гипотезы имеют дело с абстрактными ситуациями, но ни одна книга не была когда-либо написана в абстрактной ситуации. Книги пишутся только в конкретных обстоятельствах.

ЛК: какую первую книгу Вы можете вспомнить, которую Вы читали ребенком? Вы помните свои впечатления?

ВП: Моя первая книга — довольно странно, что я помню это. Это были «Двенадцать Стульев» Ильфа и Петрова, сатирический роман, написанный в раннюю советскую эру. Эта книга невероятно забавна. Хорошо известно, что Набоков поместил ее на книжной полке своего героя рядом с его собственным шахматным романом. Это много значит, если впомнить, как Набоков относился ко всему советскому. Но я читал его в возрасте пяти лет и не находил в нем ничего забавного вообще, хотя и смог дочитать его до конца. Я помню мой страх и ужас, мое чувство того, как ужасно сложно и опасно быть взрослым.

ЛК: Ваше образование и первая специальность — инженер. Как и когда Вы решали взяться за литературу?

ВП: Мне было около двадцати пяти, и я был аспирантом. Мне пришла в голову забавная мысль о секретных наследниках Сталина, до сих пор живущего в системе подземных пещер и туннелей под Москвой. Это не было первой забавной мыслью, пришедшей мне в голову, но это был первый раз, когда я решил ее записать. Когда я сделал это, получился короткий рассказ. Я не могу сказать, что рассказ был очень хорош, но мне понравилось чувство, которое я испытывал, когда я его писал — это не было похоже ни на что, испытанное мной ранее. Так я начал писать короткие рассказы.

ЛК: Вы избегаете проектирования? С его конечными проблемами, в противоположность более открытым вопросам, изложенным литературно?

ВП: Я не могу сказать, что я избегаю проектировать. Возможно одной из главных причин была та, что в России эта область человеческой деятельности дает намного больше открытых (даже метафизических) проблем, чем писательство.

ЛК: В США, метафизика, имеющая хождение в среде инженеров — простая форма логического позитивизма. Правда я знал несколько инженеров, которые тайно баловались оккультизмом. Это я принимаю за понятную реакцию на трату некоторого рабочего времени в пределах узкого мировоззрения. Можно ли сказать, что российские инженеры способны найти, в пределах их профессиональных функций, здоровый выход для их метафизической тоски?

ВП: Единственный американский инженер, с которым я когда-либо встречался, был буддистский монах в Корее, так что я не могу полностью согласиться с Вами. Что касается метафизики в профессиональной жизнедеятельности российского инженера, она имеет очень различную природу. Чтобы объяснять это, нужно вернуться к происхождению термина. Как Вы знаете, метафизика буквально означает «после физики» по-гречески. Это было общее обозначение для всего, помещенного после вещей, имеющих отношение к физике в перечне Аристотеля. В России, когда Вы учитесь на инженера, Вы тратите несколько лет, изучая теоретическую физику: от механики и электричества до элементарных частиц. И это обучение весьма глубоко и серьезно. После того, как Вы заканчиваете институт, Вы отправляетесь на некоторую фабрику, где Вы должны работать в течение трех лет (по крайней мере это было так, когда я был студентом, и фабрики тогда еще работали). Что случается потом? Вам дают лом, ватник и ушанку, и поручают руководить тремя в дымину пьяными пролетариями (нельзя называть их «рабочими», поскольку они никогда не работают). Ваша задача состоит в том, чтобы сбить лед в заднем дворе. Это была метафизика инженеров в России. Я говорю «была», потому что теперь уже никто не сбивает лед.

ЛК: В 1992 Россия приватизировала некоторые из принадлежащих государству компаний. Граждане получили ваучеры, которые они могли обменять на акции этих компаний. Это было в начале вашей карьеры писателя, возможно, в то время когда Вы еще писали «Омон Ра». Вы получили ваучер и если да, что Вы сделали с ним?

ВП: Да, я получил его (думаю, я писал «Жизнь насекомых» в то время, но не уверен). Правительство г-на Ельцина объявило, что это была моя доля родины и, что весьма символично, она была равна цене бутылки водки. Я ответил на это актом симметричной символики: вместе с моим народом я его пропил.

ЛК: Однажды, после вашего раннего чтения «Двенадцати Стульев», Вы натолкнулись на работу Михаила Булгакова, который, судя по цитированию, оказал на Вас первичное влияние. Какую из его книг Вы прочитали первой? Что бы Вы назвали наиболее важным уроком, который Вы почерпнули из его работ для вашего собственного письма?

ВП: Первая прочитанная мной книга Булгакова была «Мастер и Маргарита». Что касается уроков, я боюсь, что не почерпнул ни одного, хотя эта книга опрокинула все мои прежние представления о книгах. В то время я не читал книг, чтобы черпать из них уроки. Напротив, я часто сбегал с уроков, чтобы читать любимые книги. Это было именно так. Я читал «Мастера» в 14 лет в библиотеке во время уроков, поскольку он не был издан в СССР отдельной книгой в то время, а был только доступен как публикация в литературном журнале с большим количеством сокращений. Я не думаю, что мы получаем урок, когда мы встречаем что-то, что мы любим. Я предпочел бы говорить, что мы получаем урок, когда мы встречаем кое-что, что мы не любим.

ЛК: Вы конечно правы. Урок — противное словечно, не подходящее для этого контекста. Однако, кроме переворота в возрасте 14 лет старых представлений о книгах, что же в конечном счете воздействовало на ваше письмо? Были ли какие-либо особенно гнетущие старые идеи, от которых эта книга Вас освободила?

ВП: Поскольку это случилось задолго до того, как я начал писать, невозможно определить его воздействие на мое письмо. Однако, эффект этой книги был действительно фантастический. Имеется выражение «не от мира сего». Эта книга была полностью не от сего советского мира. Злое волшебство любого тоталитарного режима основано на его предполагаемой способности охватывать и объяснить все явления, во всей их полноте, потому что объяснение — это управление. В этом состоит термин — тоталитарный. Но если есть книга, забирающая Вас из всего этого мира вещей, объясненных и понятых, она освобождает Вас, потому что ломает непрерывность объяснения и таким образом рассеивает его обаяние. Она позволяет Вам смотреть в других направлениях на мгновение, но этого мгновенья достаточно, чтобы понять, что все, что Вы видели прежде, было галлюцинацией (хотя то, что Вы видите в этих других направлениях, может быть другой галлюцинацией). «Мастер и Маргарита» были именно этим видом книги, и очень трудно объяснить ее тонкое воздействие на тех, кто не жил в СССР. Книги Солженицина были очень антисоветские, но они не освобождали Вас, они только делали Вас еще более порабощенными, поскольку они объяснили, в какой степени Вы раб. «Мастера и Маргариту» даже не потрудились назвать антисоветской книгой, но все же ее чтение освобождает Вас немедленно. Она освобождает не от каких-либо конкретных старых идей, а скорее от гипноза всего порядка вещей.

ЛК: Чтение каких книг Вас больше всего порадовало в течение последних нескольких лет? Особенно интересно, имеются ли американские авторы среди ваших недавних фаворитов?

ВП: Я не могу сказать, что я читал слишком много беллетристики. Мне понравились «Pastoralia» и «CivilWarLand in Bad Decline» Джорджа Саундерса, но его лучшим рассказом из прочитанных мной, пока был «I Can Speak!™» изданный в «Нью-Йоркере». Мне нравятся некоторые рассказы Дэвида Фостера Уоллеса и план осады его «Infinite Jest» один бесконечный день. Из старой гвардии, я люблю Роберта М. Пирсига. Герои его книг — скорее концепции, чем реальные люди, но они изменяются и развиваются, подобно персонажам более традиционных романов: это невероятно!

ЛК: Призрак Че Гевары появляется в вашей самой свежей книге, «Generation П», представляя на обсуждение теорию, согласно которой выключенный телевизор (1) подобен любому другому объекту, не больше и не менее сложному для беспокойного ума чем, скажем, камень, чтобы обратить на себя внимание, включенный телевизор (2) приковывает внимание зрителя до такой степени, что становится хозяином техно-модифицированного виртуального субъекта, перестающего быть самим собой. В августе 2000-го, Останкинская телебашня в Москве загорелась, прервав передачи на несколько дней и превратив все телевизоры в объекты 1-го типа. Было ли заметно изменение настроения среди москвичей в то время?

ВП: Я думаю, да. Люди стали возбужденными и раздраженными, подобно наркоманам, лишенным привычной инъекции. Однако, было и много шуток по этому поводу. Что касается меня, я не смотрел телевизор в течение долгого времени к тому моменту, так что я не испытывал никаких проблем.

ЛК: Большой переменой последнего десятилетия было уменьшение военного влияния России, которая была вынуждена бороться с трудной войной в Чечне, в условиях падения морального духа и исчерпания ресурсов. Ваш отец, скончавщийся несколько лет назад, кто я понимаю, был из военных. Как он рассматривал этот процесс?

ВП: Мой отец был довольно странным советским военным и никогда не имел личного влияния в этой сфере. Он не был даже членом КПСС, что делало его белой вороной и ужасно препятствовало карьерному росту. Военная карьера не была его выбором: Советский Союз начал свою ракетную программу, когда он был студентом в Киеве, и много студентов технических институтов готовились служить в этом новом виде вооруженных сил офицерами. В то время их согласия на это не требовалось. Духовные поиски моего отца никогда не были мне известны, но я думаю, что он никогда полностью не чувствовал себя красноармейцем, хотя и был хорошим специалистом. Во время распада СССР он был намного больше обеспокоен собственным здоровьем, которое быстро ухудшалось. Но я думаю, что подобно многим людям, прожившим всю жизнь в СССР, он был слишком ошеломлен его кончиной, чтобы воспринимать всерьез любые последующие события.

ЛК: В «Generation П», Российское правительство изображается как «виртуальное»: трехмерные макеты на телевидении, чьими движениями управляют сценаристы. Это описание кажется особенно подходящим для описании правительства Ельцина, подкрепляемого телевизионной поддержкой, финансированием магнатов и Международного Валютного Фонда, многоходовыми маневрами и т.д. Вы полагаете, это описание стало менее подходящим для российского правительства теперь, при Путине?

ВП: Феноменологически любой политический деятель — программа телевидения, и это не зависит от того или другого правительства. Но если Вы хотите, чтобы я сравнил правительство, которое мы имели при Ельцине с тем, которое мы имеем при Путине, я не смогу этого сделать. Не только потому, что я не смотрю телевизор. Для такой оценки нужен критерий. Я полагаю, что правильным был бы путь, когда правительство управляет экономикой, потому что его первичная функция — заботиться об экономике. Политика — обычно зависит от экономики. Чтобы иметь суждение об этом, Вы должны понимать, хоть приблизительно, как работает экономика. В западной экономике Вы имеете набор инструментов, которые позволяют Вам делать такую оценку, даже если Вы не экономист. Всегда ясно, какая действует тенденция — к росту рыка или к его сокращению. Так что Вы можете говорить: рынок растет — хорошее правительство, рынок сокращается — плохое (я знаю, что это — упрощение, но все же). Но эти инструменты не применимы к российской экономике, потому что ее природа совершенно иная. Сущность бизнес-цикла здесь в России состоит в том, что Вы всегда имеете свинский рынок. Это означает, что Вы не очнетесь, пока Вы продолжаете платить свиньям. Но иногда Вы просыпаетесь, даже если Вы платите, потому что это — реальный свинский рынок. Российская экономика — пространство, где чудо получает повестку в суд и становится государственной тайной. Как сравнить многочисленные правительства, которые осуществляют контроль над этим? Единственным критерием становится внешний облик министров: модная козлиная бородка, цвет галстука, и т.д. Но для этого надо смотреть телевизор.

ЛК: Чтение философии — род недуга, подобно алкоголю, наркотикам, собачим бегам или любой другой страсти. Интересно, кто из западных философов для Вас наиболее авторитетен? Особенно интересно, питаете ли Вы, подобно мотыльку Мите в «Жизни насекомых», особую симпатию к Марку Аврелию? Я говорю о Марке Аврелии, который настаивает на внутреннем «я», которое не может быть разрушено внешним миром, кроме как со его собственного согласия. Вы, мне кажется, постоянно возвращаетесь к этой теме в ваших книгах: первичность индивидуального сознания перед лицом враждебного внешнего мира, как советского, так и пост-советского дикого капитализма.

ВП: Если мы следовать заданному Вами направлению, наиболее значимые западные философы в моей жизни были Реми Мартин и Джек Даниелс. Они заставили меня размышлять о многих предметах, о которых я иначе не стал бы думать никогда. Если серьезно, я не принимаю всерьез профессиональных философов, даже если я понимаю о чем они говорят. Философия — замкнутое на себя размышление, и это размышление, независимо от его совершенства, ведет только к дальнейшему размышлению. Безудержное размышление дает нам лучшее, что может дать, когда доходит до предела, проваливается и прекращается, потому что оно — источник почти всех наших проблем. Как я понимаю, размышления оправданы в двух случаях: когда они стремительно делают нас богатыми или когда они очаровывают нас своей красотой. Философия может иногда вписываться в первую категорию — например, если Вы пишете «Философию, которая сжигает жир» или что-то вроде «Философия плавания среди акул, чтобы не быть съеденным» — но это скорее исключение. Иногда философия попадает во вторую категорию (также исключение), это как раз подходит к Марку Аврелию. Я читал его книгу много раз, когда был ребенком. Я не уверен, что я понял его «философию» — просто я был очарован благородной красотой его духа. Между прочим, я читал где-то любимую цитату Клинтона из Марка Аврелия: «Даже во дворце можно жить достойно». Само понятие западной философии, в противоположность восточной, кажется мне весьма сомнительным и произвольным, хотя Бертран Расселл написал очень хорошую книгу по ее истории. Этот ярлык подразумевает, что разум делает выводы различными способами, в зависимости от географического положения. Но как классифицировать «Вечную Философию» Олдоса Хаксли — как восточную или западную? Само по себе это очень хитрое понятие. Мы должны определить его прежде, чем мы используем. Я предпочитаю термин «сознание». Я думаю, Вы абсолютно правы, когда Вы говорите, что моя тема — примат сознания. Но внешний мир — также ваше сознание, потому что любые категории, как внешние, так и внутренние — порождение сознания. Сознание — окончательный парадокс, потому что, когда Вы начинаете искать его — Вы не можете его найти. Но когда Вы начинаете искать что-либо, что не является сознанием, Вы также не можете это найти. Сознание — центральная проблема, которая интересует меня как писателя и как человека.

ЛК: я думаю мысль, что сознание не может быть обнаружено, так же как и что-либо вне сознания, можно произвольно, но небезуспешно назвать «восточной». Конечно же, это не годится для Просвещенной Франция. В «западной» философии, которую я возьмусь отстаивать («невменяемой» — по определению Бертрана Расселла), сущность, называемая «сознанием» была ужасно притягательной в течение долгого времени, философы и читатели стремились к ней как люди к бутылке или собачьим бегам, как мотылек к лампе, и следов всего этого еще так много вокруг, что можно говорить о банкротстве мировоззрения. Хотя, подобно собачьим бегам или бутылке, это в конечном счете не удовлетворяет, или по крайней мере имеет пределы. Под влиянием Хаксли, Уильяма Джеймса, Ницше и католических вкусов, изучение «восточного» мышления я воображаю как своего рода противоядие. Это подводит меня к моему следующему вопросу. Вы были учеником дзен-буддизма в течение нескольких последних лет, и его влияние на ваши работы расширяется. С чего начался Ваш интерес к буддизму?

ВП: Французский структуралист (довольно современное западное направление мысли) мог бы сказать, что и «сознание» и «материя» рождаются в беседе. Это вполне совпало бы с позицией Мадхьямика Прасангика (довольно древняя восточная школа), что все объекты, физические и умственные, включая «сознание» и «материю», всего лишь ярлыки, созданные сознанием. С другой стороны, Вы можете найти восточные системы, утверждающие, что сознание имеет материальную сущность, некоторые из них, говорят, что эта сущность является единственной. Было так много точек зрения в последние 3000 лет, что всякий раз, когда мы используем термин «западная философия» мы должны пересмотреть его в некоторый момент, возвращаясь к размышлению о природе этого термина, как это сделали Вы. «Западная философия» подобна тому библейскому обитателю душ, имя которому Легион. Вообще, только неопределенность предмета позволяет людям так много говорить относительно Востока и Запада. Когда тема настолько расплывчата, Вы можете говорить почти все, что Вам угодно, и это благополучно соответствовует одному из существующих клише. Кто-то может сказать, что восточная философия отрицает существование чего-либо, в то время как западная философия притворяется, что это существует. Менее возвышенные — подобно мне — добавляют, что реальная западная философия — «деньги болтают — навоз гуляет», в то время как реальная восточная философия — «в конечном счете деньги тоже гуляют» — написано мелким шрифтом под «деньги болтают». Когда Вы упомянули Просвещенную Франция, это открыло другую интересную возможность сравнения сущности западной и восточной мысли через различное значение, приписанное термину Просвещение. Знаете песню Вана Моррисона «Просвещенье, не знаете, что это?» Я сейчас подумал, она могла бы стать арией замечательного Маркиза де Сада.

Я стал интересоваться буддизмом и другими религиями еще ребенком. В то время любая религиозная литература была труднодоступной в СССР, но мы имели тонны и тонны атеистических справочников и методологических руководств для лекторов научного атеизма. Они были доступны в любой библиотеке и описывали различные религии в таких деталях, что можно было смело назвать эти книги советским эквивалентом «Многообразия религиозного опыта» [У. Джеймса]. Я имел обыкновение читать эти книги на базе ПВО около Москвы, где я проводил большую часть своих летних каникул. Я все еще не могу понять, зачем лекторам по атеизму необходимые было знать так много относительно Таосизма — возможно, чтобы быть способным бороться с ним в Московской области, когда начнется всеобщая эпидемия. Ладно, буддизм казался мне единственной религией, которая не походила на проекцию советской власти на область духа. Много позже я понял, что все было с точностью до наоборот: советская власть и была попыткой спроецировать предполагаемый небесный порядок на Землю. Так вот, буддизм был полностью вне этого порочного круга, и в этом было что-то странно волнующее и успокаивающее.

ЛК: я знаю, что в течение нескольких последних лет Вы путешествовали в Азию для дальнейшего изучения буддизма. Какие страны Вы посетили?

ВП: Прежде всего, я не могу сказать, что я действительно изучаю Буддизм. Я — не буддолог. Я не могу даже сказать, что я буддист в смысле твердой веры или принадлежности секте, выполнения ритуалов, и т.п. Я только изучаю и тренирую свое сознание, для которого Дхарма Будды является лучшим инструментом, который я знаю: и слово «буддизм» означает для меня именно это. И я также полностью принимаю моральное учение буддизма, потому что это — необходимое условие для способности тренировать свое сознание. Но моральное учение буддизма не слишком отличается от моральных учений других традиций. Я посетил Южную Корею несколько раз, чтобы участвовать в буддистской практике. Я также посетил Китай и Японию, но не в прямой связи с буддизмом.

ЛК: Ваш тема — глубоко российская. В равной мере, это говорит о Вашем интересе к Азии. Вы полагаете, что Вы будете всегда жить в России, или Вы думали о проживании за границей в течение длительного периода?

ВП: Если Вы говорите, что мои темы глубоко российские — я не смею это оспаривать, хотя самый факт, что Вы способны понять, о чем я пишу, мог бы дать повод думать, что они не так уж глубоко российские. Возможно это означает, что нет ничего глубоко российского и являющегося русским в эти дни. Что касается проживания за границей, ну, в общем, все возможно. Но пока я не строю никаких планов.

ЛК: я отказываюсь от «глубоко российского» и требую, чтобы ваши работы были просто «российские». Логика до знакомства с Россией или с работами Виктора Пелевина такова: эмпирический русский Пелевин пишет относительно эмпирической России, значит, если он не отделяет себя полностью от своих работ, они — российские. Вы полагаете, что это не значит «быть русским» в наши дни? Или Вы ссылаетесь на мнение, существующее на различных уровнях, что человечество не имеет ничего специфически национального, а следовательно, и Россия не имеет никаких специфических особенностей?

ВП: Я часто думаю, что логика — недостающая связь между проституцией и законом (если мы полагаем, что между ними имеется промежуток). Логически, мой внутренний юрист может утверждать, что ваше письмо — более русское, чем мое, основываясь на следующем очевидном факте, полученном из нашего общения: во-первых, Вы странно заинтересованы этой специфической проблемой; во-вторых, Вы, кажется, используете термин «русский» намного чаще, чем я; в-третьих (внимание присяжных!), Ваша фамилия является намного более русской, чем моя (она звучит подобно мистеру Неттлесу для российского уха, в то время как «Пелевин» не означает вообще ничто, или меня в лучшем случае). Однако, поскольку прежний директор ЦРУ имел обыкновение говорить: «Слава Богу, я — не юрист», я не буду доказывать, что мои книги не русские, потому что они, конечно, русские. Но что это значит для книги быть российской? Это означает впитанное с молоком матери православие или веру в мессианскую роль России, или какую-либо принятую всерьез идеологию, путь, по которому часто случалось идти последние два столетия? В этом смысле я не думаю, что я подпадаю под такое определение, поскольку я никогда не был вдохновлен чем-либо такого рода. Что означает следование российской литературной традиции? Единственная реальная российская литературная традиция — писать хорошие книги способом, которым никто не делал этого прежде. Чтобы стать частью традиции, Вы должны отказаться от нее — вот условие, необходимое, но не достаточное. Если Вы говорите об изображении уникального российского жизненного опыта, это — лишь другая комбинация тех же самых компонентов, из которых состоит уникальный французский или уникальный немецкий жизненный опыт, только смешанные в другой пропорции. Эти компоненты — страдание и радость, надежда и отчаяние, сострадание и высокомерие, слова любви, крики ненависти (я сейчас слушаю Genesis, извините) и т.д. Каждый из нас знаком с каждым из компонентов, именно поэтому Вы можете читать Антона Чехова, а я могу читать Кинки Фрайдмана. Но так как в непосредственном ощущении ваша жизнь — лишь краткий миг, имеющий место здесь и сейчас, Вы не можете чувствовать все эти компоненты одновременно. Вы можете испытывать (или описывать) их только последовательно, один за другим, таким образом воспроизводя существенное различие между различными национальными образами жизни, вполне статистическое. Оно может иметь значение в жизни, но не в книге. И даже в жизни оно имеет значение только если Вы придаете ему значение. Итак, нет ничего русского, которое было бы исключительно русским. Более того, русской темы не существует вовсе. Как и никакой другой национальной темы. Если Вы пробуете писать долго и последовательно о России, Вы не сможете сделать этого: даже если ваше первое предложение будет о России, второе и третье уже будут о чем-то ином. И, в конечном счете, когда Вы закончите книгу, окажется, что Вы написали о себе самом. В моей жизни я написал, пожалуй, максимум десять или двадцать предложений о России. Как всякий другой писатель на этой планете, я могу писать только о моем сознании. Однако, я понимаю, что большинство трогательных наивных понятий часто становятся наиболее эффективным оружием маркетинга, и когда невидимая рука дает Вам золотой палец на рассвете ваших дней, Вы вступаете в торжественное обязательство нести полки супермаркета внутри вашей головы всю оставшуюся жизнь. В этом отношении так называемый предмет — ничто в сравнении с искренней верой в существование реальности.

ЛК: я делаю паузу, только чтобы заметить, что я предпочитаю переводить мою глубоко славянскую фамилию как «имеющий отношение к крапиве» (для язвительного разнообразия). Мой следующий вопрос, которого я боюсь, может оказаться сформулирован даже хуже, чем мои прежние вопросы. Я решаюсь задать его только в надежде на Ваш честный ответ. Литература и поэзия используют слова, которые являются неизбежной редукцией в попытке описать или, по крайней мере, указать на то, что является неизъяснимым. Ваши собственные работы часто обращаются к этому. Например, Сирруф в «Generation П» замечает: «Откровение любой глубины и ширины неизбежно упрется в слова. А слова неизбежно упрутся в себя». В то же время это ваше ремесло и средство к существованию, и ваши работы достигают большого успеха в обращении к неизъяснимому. Вы когда-нибудь представляли себе достижение точки, после которой письмо перестанет Вас интересовать или быть необходимым?

ВП: я только что закончил короткий рассказ на эту тему: о пределах, положенных словам. Это была моя попытка переписать «Письмо Лорда Чандоса» Хьюго фон Хофманнсталя. Это очень интересная тема. Сама идея, что слова являются неизбежной редукцией, появляется в пределах царства слов и выражена словами. Если Вы говорите, что имеется что-то, о чем нельзя говорить, Вы противоречите себе, потому что Вы уже говорите об этой непроизносимой вещи. Единственная разница в том, что Вы используете слова, «непроизносимое» и «неизъяснимое», чтобы сказать об этом. Я думаю, «непроизносимое» могло бы быть единственным возможным оксюмороном из одного слова.

Слова никогда не могут быть сведены к самим себе, потому что они просто не имеют чего-либо, что могло само назвать себя. Они только входят в относительное существование как объекты вашего сознания, и их значения и эмоциональная окраска могут разительно отличаться у разных людей. К чему же они могут быть сведены? Слово — единственный способ иметь дело с сознанием, поскольку «сознание» — тоже слово, и Вы можете только связывать одни слова с другими. Однако, это не значит, что нет ничего вне слов. Но то, что вне слов, существует только вне слов, когда мы молчим об этом с самого начала.

Что касается точки, после которой письмо меня больше не интересует, я достиг ее впервые через пять минут после того, как я начал писать мой первый рассказ. Но на шестой минуте я почувствовал, что письмо заинтересовало меня снова. Если рассматривать это, как мой цикл, я достигаю этой точки приблизительно двенадцать раз каждый час, который я посвящаю письму. Так что я не должен воображать достижения этой точки — я ее знаю очень хорошо. Но эта точка никогда не заключительная. Я думаю, что никакой последней точки не существует вообще. Жизнь — сука, а потом — смерть. Смерть — сука, а потом рождение. Письмо — очень похоже на это, поскольку это множество коротких жизней в пределах вашей более длинной.

https://zen.yandex.ru/media/milovanov/viktor-pelevin-logika-nedostaiuscaia-sviaz-mejdu-prostituciei-i-zakonom-5e5a9617af3669294c0171e2