Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Елисеев о Мидасе. Часть 1

Царь Мидас – персонаж весьма и весьма насыщенный в плане «эзотерики». Он был посвящён в мистерии Орфеем и распространял таинства по всей Фригии. Самому Орфею покровительствует Аполлон Гиперборейский, что явно указывает на изначальную, нордическую Традицию Золотого Века. Характерно, что Аполлон подарил ему золотую лиру, с помощью которой можно было усмирять диких зверей. Это однозначно можно интерпретировать как усмирение «звериного», «яростно-желательного» душевного начала и подчинение его началу духовному. Не следует забывать о том, что психоэмоциональная Душа отличается от райского-ангелического Духа.

Хотя в Орфее всё же есть и некоторая «гетеродоксальность». Так, он получает некие мистические знания в Египте, а тамошняя традиция испытала мощное влияние оккульной Атлантиды.

Орфей спускается в Аид (то есть, в Навь, регион именно Души) – с тем, чтобы вызволить свою возлюбленную. Это символизирует стремление освободить «женственное», психоэмоциональное, душевное начало, которое просветляется началом «мужественным», героическим, духовным. Однако, это ему не удаётся, ибо он взглянул на неё еще до выхода из Аида, нарушив тем самым условие, поставленное богами. Это можно интерпретировать как некую остановку на пути мистериальной инициации.

Отдельного разговора заслуживает орфизм. Прежде всего, возникает вопрос, а насколько это учение связано с самим Орфеем. Здесь высшее, дионисийское начало противопоставляется низшему, «титаническому».

Но, по данным псевдо-Эратосфена, Орфей как раз отказался почитать Диониса – в пользу Аполлона. Само «дионисийство» ближе именно к «психоэмоциональной» душевности, в отличие от «аполлонизма» с его солнечной духовностью.

Во время состязания Аполлона и Пана Мидас отдал предпочтение последнему. Сам Пан – хтоническое существо - божество буйной природы. Он родился с козлиными ногами, длинной бородой и рогами. Любопытно отметить сообщение Геродота, согласно которому Пан был главным богом Египта, испытавшего, как уже отмечалось выше, мощнейшее атлантическое влияние. Он даже приказал всем тамошним богам стать зверями, а сам превратился в козу или в полукозла-полурыбу.

Налицо упор на «звериное», душевное начало. Именно здесь и стоит видеть начало контр-инициации. В её основе лежал и лежит «разогрев» душевного (в ущерб духовному) - с целью получить дополнительное могущество. («Культ Зверя и технологии расчеловечивания» : https://ruskline.ru/monitoring_smi/2007/12/05/kul_t_zverya_i_tehnologii_raschelovechivaniya)

Мидас, в качестве судьи, отдал предпочтение Пану, хотя его игра была ужасна. Ей ужаснулись даже лесные звери. И, конечно, дело не в какой-то «неумелости» Пана. Просто он вылил на окружающих хаос душевной стихии.

Однако, Мидосу это пришлось по душе. И, тем самым, он явно предал гиперборейскую Традицию в пользу конт-инициации. За это Аполлон Гиперборейский наказал его ослиными ушами. В данном случае это был символ невежества – как отказа от подлинного знания в пользу знания искаженного, от которого надеются получить животную силу.

Второй важнейший сюжет связан с обретением «Золотого дара». За спасение своего учителя Силена Дионис предложил Мидасу любой дар. Последний попросил его дать возможность обращать всё в золото. В результате, Мидас не смог даже поесть, ведь в золото превращался любой предмет, к которому он обращался.

Сам по себе образ Золота двойственен. Мы знаем и о Золотом Веке, и о Золотом тельце. Всё дело здесь в разном понимании того, что есть золото. Алхимики стремились к превращению низших металлов в золото, которое должно было символизировать духовное преображение. (Другое дело, что сами были подвержены различным оккультным искажениям, о чём ярко написал Г. Майринк в «Ангеле западного окна».) Мидас, который был посвящён в изначальные мистерии, знал о такой возможности. Но он уже встал на путь душевной магии, предполагающей обретение именно силы, могущества и господства. Душевное, яростно-желательное, животное начало, само по себе, направлено на сокрушение. Оно предполагает тотальное отрицание того, что (и кто) находится вне его (начала) носителя. Данное отрицание ставит своей целью поглотить всё и вся. Отсюда, кстати, и капитализм - весьма древний уклад. («Древние истоки капитализма» : https://a-eliseev.livejournal.com/2050746.html)

Маги Капитала также стремятся поглотить как можно больше ресурсов, работая именно с душевным, психоэмоциональным уровнем. («Магия Капитала». Ч. III : https://oko-planet.su/finances/financesdiscussions/59693-aleksandr-eliseev-magiya-kapitala.html)

В то же самое время, духовное начало предполагает духовное преображение того, кто пока находится во вне его. Оно соединяет и даже присоединяет – без поглощения. И тут вспоминаются глубочайшие, по своему метафизическому уровню, слова Святого князя Александра Невского: «Не в Силе Бог, а в Правде». Душа – это тотальная Сила, Дух – высшая Правда (вспомним славянскую Правь). При этом, сама Сила своей ужасающей, «звериной» мощью искривляет Традицию, порождая пародийную, кривую контр-Традицию. Здесь она (точнее её адепты) выступает как именно Кривда.

Стремясь превратить всё в золото, Мидас думает не о Золотом преображении, но о золотом поглощении. Тем самым он пародирует духовный Золотой Век, подменяя его царством Золотого тельца. И сам царь становится жертвой столь желанной для него Силы.

Можно сказать, что царь Мидас представляет собой образ некоторой инверсии Царя Золотого Века. Так, в иранской традиции таковым был Джамшид, который возгордился и сам пожелал стать богом. То есть, пожелал достигнуть божественного могущества своими Силами. Надо полагать, опираясь именно на Силу.

Еще по греческой мифологии :
«Ахилл и ветхая сторона Мировой Души» : https://zavtra.ru/blogs/ahill_i_vethaya_storona_mirovoj_dushi
«Метафизическое путешествие «хитроумного» Одиссея» : https://zavtra.ru/blogs/metafizicheskoe_puteshestvie_hitroumnogo_odisseya
«Прометей: Царь Мира, царь скифов» : http://zavtra.ru/blogs/prometej_tcar_mira_tcar_skifov
«Мифология прогресса или оболганный Кронос» : http://rusyappi.ru/dovody/mifologiya-progressa-ili-obolgannyj-kronos
«Зевс: история одной инверсии» : https://zavtra.ru/blogs/zevs_istoriya_odnoj_inversii
«Неугодный Гефест» : https://zavtra.ru/blogs/neugodnij_gefest
«Двойственный» Аполлон» : http://a-eliseev.livejournal.com/1850867.html
«Гесиод: «странная» традиция» : https://zavtra.ru/blogs/gesiod_strannaya_traditciya
«Двойственный» Геракл» : http://a-eliseev.livejournal.com/1849195.html
«Пеласг Сизиф» : https://a-eliseev.livejournal.com/1951655.html
«Невиновное» чудовище или ансамбль инверсий?» : https://a-eliseev.livejournal.com/2048973.html

https://zavtra.ru/blogs/zolotonosnij_midas_iskazhenie_traditcii

История антиутопий после 1945

После войны

Грегори Клэйс во всём массиве антиутопических текстов, созданных после 16 июля 1945 года (испытаний первой атомной бомбы в Аламогордо), выделял пять магистральных тем. Во-первых, ядерный апокалипсис; во-вторых, вырождение окружающей среды; в-третьих, подчинение людей машинам и размывание границ между искусственным интеллектом и человеческим; в-четвёртых, разложение либерализма и гуманизма в условиях общества потребления, и, наконец, в-пятых — гибридные войны и разгул терроризма. В тот же период в утопической литературе это уравновешивалось перспективами освоения космоса, развитием робототехники, электроники, медицины и генетики, однако негативные тенденции в конце XX века явно доминировали. При этом количество антиутопических текстов настолько велико, что их анализ и классификация, как минимум, затруднительны. Г. Клэйс по ряду параметров выделял около 70 важнейших текстов, изданных между 1945—2015 годами, которые в достаточной степени репрезентировали жанр[113].

Бихевиоризм

В критической литературе США считается, что «Уолден Второй» Б. Скиннера, опубликованный в 1948 году, являлся в утопическом жанре вторым по оказанному влиянию на общественное сознание после «Взгляда назад» Беллами. Роман Скиннера явно намекал на «Уолдена» Генри Торо, и описывал не глобальное сообщество, а небольшую общину — порядка 1000 человек, — «живущих хорошей жизнью»[113]. Лаймен Сарджент отметил, что главной проблемой в классификации этого текста является то, что он был написан классиком бихевиоризма и рассматривал людей как своего рода лабораторных животных — реализуется модель управления поведением[114].

Община «Уолдена Второго» отсылает к оуэнистским или фурьеристским колониям XIX века: здесь благостно, тихо, люди приятные и ласковые в обращении, женщины прекрасны, а дети хорошо воспитаны. Общинники избегают толпы и даже устраивают скользящий график приёма пищи, чтобы не скапливаться в одном месте. Трудосберегающие технологии позволили свести тяжёлый и грязный труд к минимуму, деньги не нужны в условиях трудового кредита, а средняя продолжительность рабочего дня составляет около четырёх часов, причём чем сложнее задача, тем больше она принесёт кредитов. Ручной труд, однако, обязателен для всех, даже для учёных. Поскольку достигнуто реальное равноправие мужчин и женщин, нет проблемы «убийства времени» и досуга, пьянства, непроизводительного труда, нет и безудержного потребительства. Нет даже проблемы мотивации, чтобы сделать более привлекательным решение тех или иных задач. Есть проблема ревности в отношениях половых партнёров и коллег по работе. Управление общиной осуществляет Совет шести планировщиков (мужчин и женщин пополам), максимальный срок их пребывания в должности — десять лет. Однако планировщики избираются не прямым голосованием, а лишь из числа нескольких десятков менеджеров. Здесь Г. Клэйс утверждал, что описанная идиллия вызывает массу неприятных вопросов, и отказ от демократии — далеко не самый важный из них. Например, если нет принуждения, как заменить некомпетентного работника, если он не признаёт своей неправоты? Оказывается, например, что менеджер — планировщик семьи, может рекомендовать отложить заключение брака. Скиннер, кажется, не очень одобрял свободу сексуальных отношений и поощрял духовную дружбу мужчин и женщин; простое удовлетворение сексуальных аппетитов рассматривалось в его общине как симптом патологии. Дети воспитываются в группах, но ежедневно видятся с родителями, впрочем, излишняя опека осуждается. Каждый член общины — включая супругов — имеет индивидуальную комнату, дети могут заслужить такое право между 13—16 годами, когда переезжают в дом для взрослых. Важнейшее средство воспитания — отложенное удовольствие. Детей кормят, когда они голодны, но чтобы получить обед, необходимо обождать. Постепенно человек учится противостоять раздражению, разочарованию и унынию, для этого используется музыка и светомузыка. Образование чисто практическое, с акцентом на развитие мышления, а не достижение неких результатов в соответствие с учебным планом. В общем, община «Уолдена Второго» ориентирована на замену семьи как экономического, социального и психологического института организмом гораздо более высокого порядка и эффективности[115].

Утопии, однако, не получается. Решения принимают менеджеры и планировщики, рядовые общинники не могут обсуждать порядков своего сообщества, строго контролируются эмоции и мышление. Изучение истории запрещено, чтобы не оказывать давления на эмоции и не допускать манипулирования общественным мнением. Однако автор прямо утверждает, что это невеликая цена за терпимость, покой и уверенность. По Г. Клэйсу, этот текст — выдержанный в духе позитивизма и экспериментальной философии — наилучшим образом иллюстрирует неопределённость границы между утопией и антиутопией. Кроме того, это один из первых философских романов, который возводит на престол царицы гуманитарных наук психологию, а не историю. Антиутопических черт в обществе «Уолдена Второго» Клэйс насчитывает четыре: отрыв детей от родителей, групповое воспитание по принципу «стимул — результат», утеря индивидуальности (и в силу этого посредственность члена общины), элитаризм системы управления. Скиннер с критикой такого рода никогда не соглашался и в предисловии к переизданию своего романа 1976 года настаивал, что эксперименты с малыми общинами жизнеспособны и должны проводиться в больших масштабах[116].

В 1952 году вышла «Утопия 14» Курта Воннегута. Действие этой антиутопии происходит в недалёком будущем, в котором ручной труд почти повсеместно заменён машинным, более того, спрос и предложение на рынке определяет компьютер EIPCAC XIV. Механизация вызывает социальные противоречия между зажиточным верхним классом — инженерами и менеджерами, — и нижним, чьи навыки были заменены машинным трудом. Репрессии не применяются, граждане сохраняют гражданские права, в том числе свободу слова, религии и право голоса. Однако конкуренция с машиной приводит к депрессиям, самоубийствам и прочим отрицательным явлениям. Диктатуре машин, в буквальном смысле убивающих человеческое достоинство, противостоит тайное Общество Призрачных Рубашек (по имени сторонников Пляски Духа XIX века), стремящееся вернуть Америку людям. Кончается всё неоднозначно: люди уничтожают машины, начинают читать книги вместо просмотра телевизора и возвращаются на лоно природы, прежде чем всё рухнуло окончательно. Воннегут крайне отрицательно отозвался о философии Норберта Винера, считая её угрозой человеческому мышлению, и в целом его роман — пример «мягкой» антиутопии и резкой сатиры против послевоенного корпоративного управления[117].

В тени Холодной войны

Холодная война породила в 1950-е годы большое количество романов, в которых читателя откровенно пугали советской угрозой; по форме это зачастую были «ухудшенные копии» мира Оруэлла. В 1951 году вышла «Великая идея» Генри Хэзлитта. В этом романе действие происходит в Москве 2100 года (282 год эры Маркса), где правит Сталенин. Общество разделено на касты, носящие униформу разных цветов, а 20 % населения признаны «социально ненадёжными» и обречены на помещение в трудовые лагеря. Людей чаще всего нумеруют; живут они в квартирах, где размещены как минимум две разных семьи. Книги под запретом, право на их чтение имеют немногие. Во время парадов на Красной площади вывозят «кулаков» в клетках, которых потом публично гильотинируют. В пропаганде преобладает принцип «Истина — то, что хорошо для дела коммунизма». Однако всё кончается хорошо: сын диктатора вводит рыночные отношения, уезжает в «Свободный мир» — Америку — и добивается свержения тоталитарного строя. Аналогичной теме — свержения диктатуры в Москве — посвящён роман «Багряное небо ночи» Рональда Мэтьюса (1951). Действие в нём происходит в 1974 году, однако здесь новый крестовый поход организовал Папа Римский; поскольку большинство населения СССР остались верующими, им нужно только чудо, чтобы начать восстание за своё освобождение. Советский режим успел заключить союз с Гитлером и поработить всю Восточную Европу. В качестве положительных героев выведены украинские и литовские повстанцы, которые спасают жертв НКВД. В финале Бог сам защищает Своих людей, СССР рушится, а в будущем грядёт воссоединение конфессий (включая мусульманскую) и договор между США, Европой и Россией[118].

В разгар маккартизма вышел роман Дэвида Карпа[en] «Единство[en]» (1953). Главный герой здесь — специалист по чтению по губам, который работает на внутреннюю тайную службу американского государства. Америка — центр Всемирной федерации, которая борется за всеобщее благо, во имя которого необходимо полностью стереть индивидуальность. Здесь присутствуют прямые ссылки на «Мы»; граждан подвергают промывке мозгов при помощи психоанализа и системы «понимания». Способность к самостоятельному мышлению объявлена ересью, но некоторые еретики требуются государству, хотя и постоянно находятся под подозрением. В том же 1953 году отдельным изданием вышел роман Операция «Венера»[en] Фредерика Пола и Сирила Корнблата, который во многом заложил основу неолиберальных дистопий. Действие разворачивается в мире XXI века, порабощённого транснациональными корпорациями, которые массово манипулируют сознанием потребителей при помощи рекламы всех уровней, в том числе рассчитанной на подсознание. Корпорации безжалостно подавляют защитников природы; в тексте встречаются ссылки на Мальтуса, Рикардо и Парето. Сюжет о путешествии на Венеру служит для завязки действия и оправдания картины ужасного будущего[119].

Одним из наиболее известных романов в жанре антиутопии стал «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, также опубликованный в 1953 году. Название отсылает к температуре воспламенения бумаги и символизирует описанный в книге режим, в котором книги (включая Библию) запрещены и систематически уничтожаются государством. Этим занимаются «пожарные», которые утверждают, что их родоначальником был Бенджамин Франклин, но на самом деле это следствие сговора производителей комиксов и порнографии. Автор изобразил людей, потерявших связь друг с другом и с природой, с интеллектуальным наследием человечества. Люди спешат на работу или с работы, никогда не говоря о том, что они думают или чувствуют, разглагольствуя лишь о бессмысленном и пустом, восторгаются только материальными ценностями. В домах они окружают себя интерактивным телевидением, проецирующимся сразу на стены (в которые встроены кинескопы), и заполняют своё свободное время просмотром бесконечных и бестолковых сериалов, сексом и наркотиками. Однако «благополучное», на первый взгляд, государство находится на пороге тотальной разрушительной войны, которой суждено начаться в самом финале[120].

В 1954 году Уильям Голдинг в своём романе «Повелитель мух» подверг уничтожающей критике идею общественного договора в условиях абсолютной свободы. Во время ядерной войны в результате авиакатастрофы на необитаемом острове оказывается группа детей, эвакуированных из Англии. Среди них выделяются два лидера: Ральф и Джек Меридью (их имена являются отсылкой к известной книге Роберта Баллантайна «Коралловый остров», 1858 года). В результате школьники, пытаясь создать новое общество, скатываются к варварству и демонстрируют всю низменность человеческой натуры. Тем не менее они не успевают уничтожить себя, поскольку на остров прибывает военное судно[121]. Другим ярким примером постапокалиптической антиутопии являются «Страсти по Лейбовицу» Уолтера Миллера — роман, вышедший в 1960 году. Действие «Страстей по Лейбовицу» начинается через шесть столетий после произошедшей в XX веке всеобщей ядерной войны, известной как Огненный Потоп. В результате почти все грамотные люди после войны были убиты неистовой толпой. Неграмотность стала практически всеобщей, книги массово уничтожались. Только в отдалённой пустыне на юго-западе бывших США сохранилось аббатство, расположенное близ военной базы, где до войны работал еврей-электрик Лейбовиц. Когда-то Лейбовиц был предан и принял мученическую смерть, позже был причислен к лику блаженных и стал кандидатом в святые. Монахи не теряют надежды, что они когда-то помогут будущим поколениям восстановить забытые знания. Г. Клэйс считал, что именно роман Миллера в целом был самой пессимистической из антиутопий[122]. Специфическая форма тоталитаризма описана в 1963 году в рассказе итальянского фантаста Лино Альдани «Тридцать семь градусов по Цельсию». Показана система «эскулапократии»: диктатура медицинской олигархии, сросшейся с государственной бюрократией и крупным капиталом попирает человека. Представители жанра появлялись и позднее — например, натуралистическая хроника Нью-Йорка 1999 года (по времени действия романа) «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» Гарри Гаррисона, вышедшая в 1966 году. В её экранизации — «Зелёный сойлент» — пищевые концентраты в полностью исчерпавшем природные ресурсы мире делаются из самих же людей. Далее публика пресытилась апокалиптическими кошмарами, и в 1960-е годы развитие жанра в основном пошло другим путём[123].

Бёрджесс, Браннер, Ле Гуин

В 1962 году вышел экспериментальный роман Э. Бёрджесса «Заводной апельсин». Критиками он признаётся глубоким исследованием психологии насилия и молодёжной преступности. Антигерой — Алекс — безумный 15-летний подросток, наркоман и глубоко порочная личность. После серии жестоких преступлений, он оказывается в тюрьме, где подвергается «мелиорации»; однако в результате он неспособен оказать сопротивление насилию, применённому в отношении себя самого. Как и в случае с романами Хаксли и Скиннера, Бёрджесс поставил в центр повествования проблему выбора и существования свободы воли. Собственно, Бёрджесс прямо полемизировал со Скиннером, считая мир, где насилие является актом воли, более предпочтительным, чем кастрированный мир, где внедряется некое «благо». Бёрджесс, будучи католиком, прямо говорит, что ограничение свободной воли — величайший грех против Духа Святого. Иными словами, Алекса толкал на преступление первородный грех, но при этом у него существовал выбор. Этот роман, а особенно его экранизация, полностью перевернул представления о границах допустимого в массовой культуре[124].

В том же году свет увидел второй роман Бёрджесса на тему перенаселения — «Вожделеющее семя». Чтобы бороться с чрезмерным размножением, правительство Англии пропагандирует гомосексуальный образ жизни, издаёт закон, согласно которому «семьям разрешены только одни роды, независимо живой или мёртвый родится ребёнок», равно и двойня или тройня. Гомосексуалы имеют большое преимущество и расширенные права перед гетеросексуалами, правительство рекламирует одиночество и отказ от детей, каннибализм считается нормой; табак и алкоголь вне закона — для выращивания сырья для них нет земли. Мир поделён между двумя империями — англо- и русскоязычной. Религия в мире будущего объявлена вне закона, а вера в Бога и девиз «плодитесь и размножайтесь» становятся лозунгами грядущей революции. Однако желаемый результат — приход нового правительства и разрешение на размножение — достигнут одною только Божественной волей: Бёрджесс прямо заявил, что без внешнего вмешательства человечество не способно устроить собственную жизнь[125].

Одной из первых экологических дистопий на тему грядущего потопа как последствия глобального потепления стал «Затонувший мир» (1968) Дж. Балларда. Однако таяние полярных ледников произошло из-за солнечной вспышки, а не человеческой деятельности. Г. Клэйс утверждал, что многое из явлений современности угадал Джон Браннер в романе «Всем стоять на Занзибаре» (1968). Так, предсказав численность населения Земли в 7 млрд человек на 2010 год, фактически он ошибся всего на четыре года. Детройт описан как «город-призрак», его заводы заброшены, а в крупнейших промышленных центрах существуют кварталы, куда никогда не заходит полиция, а улицы заполнены толпами, одержимыми бессмысленным вандализмом[126].

В 1971 году вышел «Резец небесный» Урсулы Ле Гуин. Основное его действие разворачивается в 2012 году, и здесь перечисляются актуальные и тогда, и ныне проблемы: перенаселение, глобальное потепление, эпидемии, война на Ближнем Востоке и голод. Автор исходит из того, что американцы могут приспособиться к падению уровня жизни. Впрочем, основная часть повествования посвящена способности главного героя — чертёжника-наркомана Джорджа Орра — произвольно менять реальность в своих снах, когда его психиатр Уильям Хабер предлагает ему попытаться таким образом улучшить мир. Таким образом, образуется проекция утопии на дистопическую реальность. Однако результаты обескураживают: однажды Орр пожелал снизить численность населения, и человечество поразила чума. Все остальные эксперименты приводят только к ухудшению ситуации, зато амбициозный психиатр становится всё богаче и в конце концов делается правителем мира. По Г. Клэйсу, этот роман свидетельствовал о том, что дистопия превратилась в органическую часть фантастической литературы и вытеснилась на второй план как антураж фантастического мира. Феминизм также не мог миновать дистопического жанра, о чём свидетельствует роман «Воспоминания выжившей» (1974) Дорис Лессинг[127].

В 1974 году У. ле Гуин опубликовала «амбивалентную утопию» — роман «Обделённые». Критики сравнивают его обычно с «Тритоном» С. Дилэни, где представлено радикально либертарианское общество, в котором возможны в широком масштабе телесные трансформации и смена гендерной идентичности. В 1978 году Э. Бёрджесс опубликовал прямое продолжение романа Оруэлла — «1985», которое Г. Клэйс обозначил как «реакционное»[128]. Клайв Джеймс[en] признал это ещё в 1978 году. Согласно его мнению, Бёрджесс не был самым проницательным и утончённым из социальных мыслителей-беллетристов своего поколения. При этом в сугубо литературном отношении с ним можно сравнивать только Брэдбери. Рецензируя «1985», К. Джеймс прямо заявил, что «Бёрджесс совершенно не понял Оруэлла» при том, что «знает практически всё, что надо знать о Британии в 1948 году» (Энтони Бёрджесс пытался доказывать, что и Замятин не имел в виду никакого конкретного государства и общества). Кроме того, одной из важнейших глубинных тем творчества Бёрджесса была проблема связи насилия и творческого начала[129].

На пути к новому тысячелетию

В 1986 году в жанре был создан первый антиутопический цикл, — «Рассказ служанки» — канадской писательницы Маргарет Этвуд. Роман был удостоен Премии Генерал-губернатора 1985 года и первой Премии Артура Кларка в 1987 году. Книга также попала в шорт-лист Букеровской премии 1986 года и премии «Прометей» 1987 года. По произведению в 1990 году был снят фильм, в 2000 году поставлена опера, а в 2016 году вышел телесериал. М. Этвуд решительно отмежёвывала своё творчество от фантастики, поэтому П. Парриндер обозначил её роман как пример постмодернистской утопии. Мир Маргарет Этвуд — протестантская диктатура, возникшая после развала Соединённых Штатов (когда исламские фундаменталисты уничтожили президента и Конгресс). Рассказ ведётся от лица служанки — представительницы особой касты, которые вынуждены носить вуали, татуированный номер и имена своих хозяев[130]. Гуманистическую линию продолжила Филлис Дороти Джеймс в романе «Дитя человеческое» (1992), в котором мир поразило массовое мужское бесплодие[131][Прим. 3].

В 1992 году Роберт Харрис «привил» к антиутопии жанр альтернативной истории (хотя ещё Филип Дик экспериментировал на стыке жанров в «Человеке в высоком замке»). Роман Харриса «Фатерланд» переносил действие в альтернативный 1964 год, в котором нацисты всё ещё у власти в созданном ими после разгрома СССР Европейском Союзе. В общем Г. Клэйс характеризовал этот фантастический детектив как «эскапистский»[134]. В 1993 году Уильям Гибсон соединил киберпанк с антиутопией, создав роман «Виртуальный свет». Действие в нём происходит в Сан-Франциско после опустошительного землетрясения 2006 года. Грегори Клэйс не без раздражения отмечал, что «антиутопический элемент в этом романе утоплен в цунами деталей и прозы в стиле потока сознания с абзацами в десяток страниц»[135].

Новое тысячелетие

Среди романов XXI века Г. Клэйс выделял «нелепую» альтернативную историю 2004 года «Заговор против Америки», написанную Филиппом Ротом. Сюжет здесь разворачивается вокруг проигрыша президентских выборов 1940 года Франклином Рузвельтом. Взамен избирают лидера изоляционистов и антисемита Чарльза Линдберга. В дальнейшем оказывается, что похищение сына Линдберга было когда-то инспирировано нацистами, чтобы привести его к власти и сокрушить США. Линдберг действительно встречается с Гитлером и договаривается о ненападении. Впрочем, нацисты всё равно проигрывают. Это резко контрастирует с романом Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня», написанным ещё в 1990-е годы, но увидевшим свет только в 2005-м и сразу завоевавшим популярность во всём мире. Действие происходит в Великобритании конца XX века, в которой люди клонируются, чтобы стать сырьём для пересадки органов, что началось ещё в 1950-е. Главная героиня Кэти и её друзья по интернату как раз и являются такими донорами и вынуждены ухаживать за подобными себе жертвами. Роман написан в форме воспоминаний Кэти, которая искренне убеждена, что пожертвовать одной группой людей для спасения большого их числа — это гуманно. Так проявляется принадлежность романа к жанру антиутопии[136]. После 2000-х годов произошло также возрождение постапокалиптического жанра[137]. В 2014 году вышла небольшая книга «Крах западной цивилизации: взгляд из будущего», написанная профессиональным учёным-климатологом Наоми Орескес. В этой книге описан Великий крах 2073—2093 годов с позиции историка, живущего в отдалённом будущем. Он повествует о неспособности правительств и транснациональных корпораций реагировать на угрозу экологической катастрофы из-за одержимости сверхприбылями. Спасение планеты осуществило правительство Китая, осознающее самоубийственность неолиберальной идеи[138].

https://ru.wikipedia.org/wiki/Антиутопия

История антиутопий после 1917 до 1945

Большевизм и супергосударство

Русская революция 1917 года породила, кроме всего прочего, грандиозный взрыв как утопического, так и антиутопического творчества. Например, «Супергосударство Меккания» Оуэна Грегори (1918) представлено с позиции китайца, приехавшего в Европу 1970 года. Он обнаруживает, что единая Европа представляет собой классовое общество (всего классов семь, включая капиталистов), и хотя все живут в одинаково стандартных условиях, принадлежность к классу определяется униформой. Цензура вездесуща, разговоры прослушиваются, представители трёх низших классов не имеют права употреблять алкоголь дома. Жизнь полностью подчинена графикам, поэтому покупки приходится совершать в чётко обозначенное время, чтобы не стоять в очередях. Профессиональные виды спорта, включая футбол, под запретом, зато введена обязательная военная подготовка, а низшие сословия призываются в армию на пять лет. Зато, поскольку происходит постоянный мониторинг жизни всех граждан, очень низка преступность. Государство гарантирует всеобщую занятость, медицинскую помощь и пенсионное обеспечение. Нелояльные граждане заключаются в психиатрические лечебницы. Г. Клэйс отметил, что описанная модель государства ближе к фашистской, чем к коммунистической: хотя нет ни слова ни о расовой проблеме, ни о расовой гигиене, однако проводится агрессивная внешняя политика. Сформулирована модель общества-тюрьмы, и надежды вырваться из неё нет: такое общество может быть разрушено только силой извне[81]. В 1920 году американский католический журналист Конде Бенуа Паллен[en] опубликовал роман «Распятый остров», в котором описан эксперимент: социалистам предоставили остров, чтобы они реализовали свои идеалы. Спустя полвека создано тотальное государство, которое благополучно внешне, но в котором царит диктатура и всеобщая апатия. Автор приходит к выводу, что угнетение индивидуума в пользу всеобщего счастья останавливает прогресс и убивает человеческую радость. В 1923 году вышел роман Питера Андерсона Грэма «Коллапс Гомо Сапиенса», в котором действие происходит 200 лет спустя. Это роман-апокалипсис: полугодовой дождь убивает половину населения земного шара, а далее революция загоняет оставшихся в варварство на лоне дикой природы. Финал романа совершенно безысходен[82]. В этом же ряду можно упомянуть роман Клода Фаррера «Осуждённые на смерть» (1920)[83].

Брюсов и Замятин

В России писатели также быстро откликнулись на Октябрьскую революцию в жанре антиутопии. Одной из первых вышла в свет «Республика Южного креста» вождя символистов Валерия Брюсова, оперативно изданная на английском языке в 1918 году. Здесь описана фантастическая индустриальная республика в Антарктиде, где создан государственный металлургический производственный комплекс, на который работает до 60 % населения. Для рабочих созданы вполне приемлемые условия труда, однако в действительности это тираническая олигархия небольшого числа акционеров. Образ жизни населения регламентирован, пресса полностью подцензурна, а тайная полиция вездесуща. Однако вскоре людей начинает поражать болезнь под названием «противоречие», представляющая собой массовый психоз («собираясь идти налево, они поворачивают направо»). Производство разваливается, и население вымирает. Г. Клэйс характеризовал этот сюжет «как довольно странный», особенно учитывая, что Брюсов симпатизировал левым ещё до революции и однозначно принял Советскую власть[84].

Основополагающим для развития жанра стал по праву роман «Мы» Евгения Замятина — первое комплексное описание негативных результатов, которые принесёт миру реализованная Утопия. Во время визита Уэллса в Россию в 1920 году он общался в «Доме искусств» с Замятиным, который уверял англичанина, что технологическая революция неизбежно приведёт к революции в человеческой природе. Евгений Иванович при этом обозначил творчество Уэллса как «социофантастику». С другой стороны, он не скрывал, что видел в большевизме своего рода религию, в которой, однако, всеобщее спасение достигается насильственным путём, а на место Христа встаёт Великий Инквизитор. Вообще антихристианские мотивы в романе достаточно заметны, хотя и не составляют его главного пафоса[82].

В целом Г. Клэйс считал, что «Мы» можно называть не просто антиутопией, но и антимеханистическим или антиуниформистским романом, поскольку главное его содержание — тотальная победа разума над хаосом «иррационального мира деревьев, птиц, животных». Сюда относится пища из искусственных нефтяных белков и строжайшая регламентация сексуальной жизни. В замятинской утопии люди превращены в «винтики» системы и даже личное имя человека превращено в номер. Такие детали описанного у Замятина тоталитарного общества, как лоботомия для инакомыслящих, всеобщая слежка посредством «жучков», манипуляции общественным сознанием с помощью средств массовой информации, запрет на эмоции, синтетическая пища вошли в классический арсенал жанра. Тем не менее это общество нельзя назвать совершенно стерильным или безысходным: подавляющее большинство населения в нём, очевидно, счастливо, вездесущий страх ошибки или наказания смягчён различными телесными удовольствиями и средствами разрядки. Даже запрет на табак и алкоголь означает, что они производятся и потребляются; ходят слухи и о заговорах против государства. Главный герой — никоим образом не диссидент и не бунтарь, однако нарушение правил и самостоятельное мышление доставляет ему удовольствие. Хотя спонтанный бунт главного героя и его окружения кончается победой системы, возлюбленной протагониста и их ребёнку удаётся бежать к «дикарям» — во внешний мир[85].

Г. Клэйс утверждает, что в романе Замятина очень хорошо прослеживается общая черта всех утопий и антиутопий: аполитический идеал гедонизма как главной философии современности. Это — «равная цель как Бентама, так и Маркса», а выбор у общества невелик: «или счастье без свободы или свобода без счастья»; проблема лишь в том, что стремление к удовольствию перевешивает страсть к свободе. Свобода подразумевает выбор, неуверенность и отсутствие внятной перспективы, несвобода гарантирует стабильность. Равным образом индивидуальность подразумевает одиночество и отчуждение, тогда как коллективизм успокаивает и гарантирует душевное тепло. Так происходит простой переход от утопии гедонизма к антиутопии тотальной унификации. Хаксли пришёл к тем же выводам менее чем десятилетие спустя. Тем не менее «несвобода» — понятие значительно более интимное и философское, чем политическая диктатура. Примерно те же тенденции можно усмотреть и в творчестве Михаила Булгакова. «Антибольшевистской сатирой в духе Уэллса» Г. Клэйс назвал его повесть «Роковые яйца»[86]. Явные черты антиутопии носит и написанный в 1929 году «Дом в тысячу этажей» чешского писателя Яна Вайсса, хотя в «канон» жанра здесь не вписывается частный детектив Пётр Брок, в одиночку успешно противостоящий диктатуре[83].

От либертарианства к критике фашизма

Айн Рэнд считается представительницей наиболее радикальной либертарианской идеологии. Её первая серьёзная повесть «Гимн», написанная в 1938 году, иногда именуется одной из первых американских литературных антиутопий, с чем не соглашается Г. Клэйс. При этом содержательно повесть перекликается с утопией Замятина, но «лишена его тонкости». Действительно, здесь описано общество радикального равенства, где все жители именуются лозунгами с прибавлением числового индекса (главный герой именуется «Равенство 7-2521»), и образуют «Мы — единое, неделимое и вечное». При этом, например, жителям внушается, что Земля плоская, а Солнце обращается вокруг неё. Семьи нет, половое общение допускается только с евгеническими целями по отбору специального Совета. Детей с пяти лет воспитывает государство, занятость гарантирована тем же государством, но при этом главного героя, чтобы «вытравить из него дух противоречия», назначают дворником. После работы принудительно устраиваются встречи общественности и псевдорелигиозные бдения, на которых восхваляются братство, равенство и коллективизм. Им открыто противопоставляется разумный эгоизм и сотрудничество, основанное исключительно на частных интересах. В дальнейшем эта линия будет углубляться в «Источнике» и «Атланте»; идеологию Айн Рэнд Г. Клэйс признавал «достойной Штирнера»[87].

В 1920 году, за год до создания НСДАП, выходит роман американца Майлоу Хастингса «Город вечной ночи», где в Германии, замкнувшейся в подземном городе под Берлином, устанавливается «нацистская утопия», населённая расами генетически выведенных сверхлюдей и их рабов. Антифашистский характер носят книги «Самовластие мистера Парэма» Герберта Уэллса (1930), «Война с саламандрами» Карела Чапека (1936)[88]. Приход к власти Гитлера в 1933 году привёл к появлению большого числа романов, в которых описывались опасности национал-социализма. В романе 1934 года Луи Аарона Ройтмейстера «Если наступит завтра» особое место посвящено еврейским погромам в Европе, программам стерилизации и уничтожения умалишённых и прочих «дегенератов». По форме это сатира, в которой земные реалии наблюдает пришелец с некой планеты Джелабар, на которой нет писаных законов и любых форм принуждения, поскольку правительство — это форма самоконтроля граждан[89]. В 1935 году Синклер Льюис выпустил роман «У нас это невозможно», где описал фашистскую революцию, которую устроил в США сенатор-популист, создавший свою частную армию — явный намёк на Хьюи Лонга. В романе также высмеивались обычные для Америки того времени антисемитизм, ненависть к профсоюзам, «красная угроза», воинствующий евангелизм и прочее. Программа фашистов включала национализацию финансов, транспорта, коммунального хозяйства и месторождений, а также ограничение богатства и лишение негров всех прав, включая право на образование. Женщинам запрещено работать, они должны быть домохозяйками, а социалисты и коммунисты подлежат аресту. Закрыты все партии, кроме правящей, зажглись книжные костры и открылись концлагеря. Свержение диктатора и всеобщее восстание, поднятое либералами во время войны с Мексикой, лишь приводят к распаду страны[90].

Бурдекин, Кестлер, Набоков

Кэтрин Бурдекин в 1938 году выпустила роман «Ночь свастики» — по Г. Клэйсу, самое значительное антинацистское произведение в английской литературе, в котором обозначился и феминистский поворот в западной культуре. Действие новеллы разворачивается в 2633 году. В это время Гитлеру поклоняются как высшему арийскому божеству. Хотя среди главных героев романа нет женщин, один из главных мотивов романа — это преследование женщин в Германии будущего. Нацистов Кэтрин описывает как гомосексуалов и женоненавистников. В мире антиутопии христианство ослаблено и доведено до примитивного состояния, евреи уничтожены, а женщины лишены всех прав, вынуждены бриться наголо и носить одинаковую бурую униформу. В книге сказано, что Третий рейх и Японская империя выиграли Двадцатилетнюю войну и установили контроль над миром. Вместе с тем, роман содержит известный элемент оптимизма: нацизм настолько плох, что этот режим не сможет долго просуществовать[91].

В 1940 году, после переезда в Великобританию, Артур Кестлер опубликовал роман «Слепящая тьма», откровенно направленный против сталинизма, хотя Гитлер здесь тоже упоминается. В основе своей — это документальный роман, основанный на личном опыте автора и рассказах его коллег в годы «Большого террора». Критики считают главной удачей Кестлера исследование психологии тоталитарного строя, в котором паранойя настолько глубоко пронизывает психику и вызывает такое отчаяние, что главный герой — старый большевик Николай Рубашов (его образ совмещает Радека и Бухарина) — сам мечтает об аресте[92]. Очень высоко этот роман оценил Джордж Оруэлл, и этот текст также является одним из ключевых источников «1984». Именно из «Слепящей тьмы» прямо заимствован тезис о переписывании истории путём замены в книгохранилищах экземпляров старых газет[93]. Владимир Набоков уже после войны, в 1947 году, опубликовал антиутопию «Под знаком незаконнорождённых». Действие романа разворачивается в некоем государстве, вместившем в себя черты европейских диктатур XX века, в частности, Германии времён Гитлера, а также советского режима: государственная идеология — так называемый Эквилизм — устанавливает идентичность каждого гражданина и отрицает какие бы то ни было отличия одного человека от другого. Это государство возглавляется диктатором Падуком и его «Партией Среднего Человека»[93].

Хаксли и Оруэлл

Как антиутопия «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, чьё первое издание вышло в 1932 году, оказался вторым эталонным представителем жанра после «1984» Оруэлла. Джордж Вудкок в биографии Хаксли утверждал, что этот роман обозначил переход от его ранних сатир к позднейшему дидактизму в творчестве. Сложность романа привела к тому, что критики не могут согласовать между собой объект Хаксли: высказывались мнения о том, что атаке подверглись прогресс в целом, США и современная культура, а также «Современная Утопия» Уэллса и поклонение всемогущей науке[94]. Сам Хаксли утверждал, что вдохновлялся творчеством Свифта, а в одном частном письме упоминал и об утопии Уэллса, называя её «ужасной». В результате Кришан Кумар доказывал, что «Дивный новый мир» последовательно направлен против сциентизма и вообще является «сильнейшей из когда-либо написанных диатриб против научного мировоззрения»[95]. Действительно, Хаксли предупреждает об опасностях не насильственного тоталитаризма, но доведённого до абсолюта массового общества потребления. Здесь ликвидированы и табуированы такие понятия, как семья и любовь, детей, изначально разделённых на касты, выращивают искусственно с использованием достижений генной инженерии и клонирования, культивируется ничем не ограниченная свобода сексуальных связей, а все психологические проблемы решаются с помощью лёгкого наркотика под названием «сома». Летоисчисление в «дивном новом мире» ведётся с момента, когда Генри Форд (создатель массового производства) представил модель T[96]. Всё перечисленное беспокоило Хаксли до конца его творческой и физической жизни. Более всего он опасался вмешательства человеческой науки в механизмы эволюции человека. Однако сочетание утопии и антиутопии в его романе настолько тонко и сложно, что критики и по сей день не могут однозначно классифицировать текст «Нового мира». В частности, идея кастового деления и небольшого числа «Контролёров», несомненно, связана с платоновским «Государством»[97]. В другом месте Хаксли упоминал, что намеревался написать ответ роману Уэллса «Люди как боги», но замысел быстро перерос первоначальный[98].

Г. Клэйс отметил новаторство Хаксли, который вскрыл несколько механизмов контроля над обществом, которые не имели ничего общего с политическим принуждением. Он характеризовал мир Хаксли как Kinderland, творцы которого сделали всё для инфантилизации населения. Разрушение механизма семьи и раннее сексуальное просвещение — это наилучшие механизмы для создания потребительской жажды, которая вообще не может быть удовлетворена. Беспорядочная сексуальная жизнь и шопинг, с одной стороны, отвлекают людей от социальной и политической критики, с другой стороны поддерживая высочайший уровень потребления. «Оглуплённые» (в том числе при помощи гипнопедии)[Прим. 2] граждане при этом работают всего 27 часов в неделю, то есть меньше, чем добивались социал-демократы времён самого Хаксли[100]. Критики нередко вспоминают тезис Хаксли, что отказ общества от свободы означает и отказ от свободы быть несчастным, обуреваемым страстями, непосредственной радостью и бытности иррациональным вообще[101]. При этом мировоззрение самого Хаксли ещё в 1930-х годах близко граничило с элитаризмом: например, он признавал обоснованность идеи Уэллса о классе «самураев» и высоко оценивал британскую аристократию, лишённую, по его мнению, «рабского чувства». Идеальный строй, по мнению Хаксли, должен был сочетать «демократический материализм с аристократией духа»[102]. Критики сразу после выхода книги в свет сочли роман антиамериканской сатирой, и для этого отчасти были основания. Посетив в 1927 году Голливуд, Олдос Хаксли назвал его «чисто раблезианским сообществом» и заявил, что, пробыв там всего сутки, «затосковал по петербургским трущобам Достоевского»[103].

Хаксли как писателя чрезвычайно беспокоило, что в мире победившей машинной цивилизации рабство становится привлекательнее, чем когда-либо, из-за страха перед будущим и желания стабильности для «маленького человека». Переиздавая роман в 1946 году, Хаксли писал в предисловии, что мечтает о мире, в котором наука и техника служат человеку, а не порабощают его. Поэтому наилучшим общественным идеалом является мютюэлизм Кропоткина или социальный реализм Генри Джеймса. Эту линию Хаксли продолжил в книге «Обезьяна и сущность» (1949), посвящённой страхам перед неконтролируемым развитием науки. В 1958 году Хаксли выпустил публицистический трактат «Возвращение в дивный новый мир», в котором писал, что планета стремительно движется к описанному им состоянию. Особенно писателя беспокоили неконтролируемый рост населения, распространение наркотиков и, как следствие, возможность успешного использования технологии контроля над сознанием. Напротив, человеческое стремление к свободе явно шло на убыль, чему активно способствовали средства массовой информации. Свобода информации для Хаксли стала главным методом противодействия массовым манипуляциям и всеобщему потребительству. Отныне демократия для него противопоставлялась капиталистическому гедонизму. В 1962 году Олдос Хаксли опубликовал роман «Остров», который критиками был воспринят как утопия, основанная на буддизме. Автор утверждал, что написал «топию», то есть историю о реальном месте и времени. Хаксли не скрывал, что его очень привлекала коммуна «Онайда» и вдохновляла идея о небольших децентрализованных сообществах интеллектуалов или верующих, способных сконструировать приемлемую модель будущего[104]. Несмотря на все эти декларации, Теодор Адорно в 1955 году рассматривал роман Хаксли как закономерное проявление культуры капитализма, тогда как левый критик Филипп Рав[en] отмечал, что Хаксли так и не удалось решить (даже для самого себя), сможет ли общество исцелиться или самоуничтожиться[105].

«1984»

Как выразился Г. Клэйс, «1984» — «чернейшая из чёрных книг, которая загонит в депрессию даже самого стойкого читателя». Отчасти, впрочем, это объясняет её популярность, на которую Джордж Оруэлл даже не смел надеяться[106]. Предшествовавший ему «Скотный двор» тот же Клэйс именовал «превосходящим все вместе взятые утопии и дистопии». Именно мир «1984» года овеществил образ тоталитаризма как такового, а в политический лексикон прочно вошли понятия «Большой Брат», «новояз», «мыслепреступление», «телекран» и «двоемыслие». Энтони Бёрджесс в числе первых признал, что роман Оруэлла — одна из тех немногих книг, которые действительно изменили мир[106]. Роман этот создавался быстро (осмысление его проблем, судя по имеющейся переписке, началось в 1943 году), но был подготовлен всей жизнью Джорджа Оруэлла[107].

По мнению Г. Клэйса, ключом для понимания «1984» являются краткие «Заметки о национализме», набросанные Оруэллом в октябре 1945 года. Ещё в начале войны Оруэлл проводил параллели между коммунизмом и религией, а война показала, что традиционные связи, идентичности и объекты веры разрушены, оставив огромную неудовлетворённость: «привычку ума». Однако под «национализмом» Оруэлл имел в виду группизм как технологию самообмана, допускающую сегрегацию общества на «хороших» и «плохих». Национализм неотделим от жажды власти и престижа, но не для себя, а во имя неких сверхценностей, которым подчинена жизнь носителя этого сознания. При этом националист мыслит себя только в категориях конкуренции (не суть важно, позитивной или негативной); особенно это пристрастие распространено у британской интеллигенции. Левые настроения британских интеллектуалов Оруэлл классифицировал как оправдание советской политики и советских внешнеполитических интересов. Национализм абстрактен и делает своего носителя безразличным к реальности или ведёт к подчинению наблюдаемой реальности внутренней картине мира. Оруэлл даже предложил классификацию национализма: позитивный, переходный и негативный. Примерами позитивного является неоторизм и сионизм, переходный — коммунизм и социальный католицизм, негативный — троцкизм и антисемитизм[108].

Соответственно, главной темой Оруэлла было злоупотребление властью, а не прогрессом, как у Хаксли. Г. Клэйс полагал, что «1984» включал, как минимум три смысловых слоя. Во-первых, мир Оруэлла был откровенной сатирой, во-вторых, объектом сатиры был не тоталитаризм как таковой, а множество аспектов жизни современной ему Англии. В-третьих, Оруэлл был глубоко разочарован социалистическими движениями и считал, что руководство социалистических партий испорчено стремлением к власти и, следовательно, никакой интеллектуал или общественный лидер не сможет стать высокоморальной и честной личностью в мире победившего социализма[109].

Хотя изначально «1984» рассматривался как антисталинистский текст (например, в «Утопии у власти» М. Геллера и А. Некрича), в литературоведении XXI века утвердилось мнение, что Оруэлл написал сатиру на модерн и капитализм, для которой сталинизм и нацизм были вторичны, хотя и удобны как форма выражения. Сам Оруэлл писал, что не предполагал нападать на социализм как таковой или Лейбористскую партию, пришедшую в 1945 году к власти[110]. Как сатира на тоталитаризм, «1984» включает две генеральные темы: во-первых, тотальной лояльности, которая приводит к появлению ключевых понятий «новояз» и «двоемыслие». Во-вторых, это тема вездесущности государства, которое вторгается даже в частную жизнь посредством «телекранов», осуществляющих контроль над внутренним пространством жилища, и которые нельзя выключать даже по ночам. Одной из важнейших философских тем «1984» является атака на понятие объективной истины. Неопределённой, даже мнимой, надеждой для автора являются «пролы», которые полностью осознают своё положение, но их протестный потенциал задавлен массовой культурой, тяжёлой работой, футболом и пивом (последние запрещены для членов Партии). Пролы сохранили моральную цельность и «подлинность», тем более, что почти не подвергаются идеологической обработке и почти не развращены властью. Тем самым Оруэлл вынес приговор интеллигенции, которая стала главным носителем идеологических и властных устремлений в постаристократическом обществе; однако противостоять коррумпированной интеллигенции, сращённой с порочной политикой, не может никто[111].

В монографии 2017 года Г. Клэйс отмечал, что всё, что было описано в «1984», осуществилось в XX веке в значительно более широких масштабах, чем мог предположить сам Оруэлл[112].

https://ru.wikipedia.org/wiki/Антиутопия

История антиутопий до 1917

Предистория

Если рассматривать антиутопию как сатирическую инверсию политической реальности, то предысторию этого жанра можно искать ещё в античной литературе. В частности, комедия Аристофана «Женщины в народном собрании» явно высмеивала афинскую демократию и содержала выпады против «Государства» Платона[57]. Тем не менее подавляющее большинство исследователей связывают развитие жанра утопии и антиутопии с ситуацией Нового времени. Одной из первых политических антиутопий можно считать гоббсовского «Левиафана»[58]. Однако большинство западных исследователей первой антиутопией обычно называют написанный на латинском языке роман Mundus alter et idem («Мир иной и тот же самый») Джозефа Холла, изданный в 1605 году анонимно. По форме он являлся классической утопией — то есть описанием далёкой страны в форме морского путешествия, однако имеет остро сатирическую форму и язвительно критикует современную автору Англию. Этот роман считается одним из важнейших источников «Путешествий Гулливера» Свифта, опубликованных более чем столетие спустя, в 1726 году[57]. Последняя, четвёртая часть «Гулливера», посвящённая стране разумных лошадей — гуигнгнмов — может быть признана как утопией, так и антиутопией. Страну разумных лошадей крайне резко охарактеризовал Джордж Оруэлл, как систему и политического, и морального рабства. Возможно, что образ гуигнгнмов пародировал, или, по крайней мере, ставил под сомнение возможность совершенства, как его понимала англиканская мораль или философия Просвещения[59].

В общем случае в литературе эпохи Просвещения довольно сложно отделить утопию от антиутопии и тем более реконструировать авторский замысел. Большинство утопий, даже описанных Эдмундом Берком или Джоном Элиотом, представляют собой небольшие автаркические сообщества, в которых осуществляется воссоздание руссоистского общества и насильственное опрощение и снижение потребления. Утописты-просветители критиковали развращённость нравов своего века, одержимость деньгами, науки и разделение труда. Великая французская революция вызвала к жизни как минимум один антиутопический памфлет — двухстраничную сатиру «Поездка на остров равенства» (1792). Действие происходит на острове Улага (Гаула, то есть Уэльс или Галлия-Франция) в Беринговом проливе, где находится страна Пайнейтия (намёк на Томаса Пейна). Её обитатели, одевающиеся в лисьи шкуры и живущие в пещерах, раз в году собираются, складывают свои пожитки в кучу и устраивают битвы за то, чтобы получить лучшую долю[60]. Примечательно, что похожие тенденции можно найти в русской литературе конца XVIII века. В романе Хераскова «Кадм и Гармония» (1787), имеющем традиционную форму аллегорического странствия и выдержанном в духе классицизма, имеется вставной сюжет о превращении утопического государства в свою противоположность. Группа философов и их последователей на плодородном острове желают создать просвещённое государство. В обществе, освобождённом от всякого социального неравенства, начинается кровавая борьба за власть. Философы, отойдя от участия в общественной жизни, пережидают распрю, а затем убеждают общество в необходимости приватизации: земля, поля и леса делятся между гражданами в равных долях, вводится иерархия чинов. Учёные начинают брать плату за медицинские, юридические и хозяйственные советы, постепенно становясь правителями-олигархами острова, уже совсем не похожего на идеальный[61][62].

Мальтузианство быстро подверглось сатирической атаке со стороны Томаса Пикока в романе о «сэре Орангутане» («Melincourt: Or Sir Oran Haut-Ton»). Параллельно во Франции нарастали апокалиптические настроения, связанные с поражением Революции и приходом к власти Наполеона. Характерным образцом может служить роман «Последний человек» Жана-Батиста Кузена де Гранвиля[en], опубликованный в 1806 году в английском переводе с подзаголовком «Роман о будущем». В этом романе прослеживается сюжет о перенаселении Земли, а потом мир гибнет из-за извержения вулкана на Луне. Однако подобные образцы, так же, как и «Последний человек» Мэри Шелли 1826 года (где всё человечество вымирает от чумы в 2100 году по времени действия романа), не могут быть отнесены именно к жанру антиутопии, поскольку описанные катастрофы не являются следствием развития человеческого общества. Возможным «кандидатом» на роль первого антиутопического романа может являться книга Эмиля Сувестра «Мир, каким он станет» (1846). В этом романе описано единое мировое государство — Республика Соединённых интересов, описание которой является яркой сатирой на либеральную политэкономию. Например, все нации полностью специализированы, и одно государство изготовляет только булавки (пародируется идея Адама Смита). В быту используются механические слуги[Прим. 1], система образования учит только искусству обогащения, а специализация привела к тому, что граждане не могут даже разговаривать ни о чём другом, кроме своей работы[64].

Социал-дарвинизм

По подсчётам Г. Клэйса, в период 1870—1914 годов только в национальных литературах США и Великобритании появилось более 200 текстов, которые могут быть определены как антиутопические (примерно равное число по обе стороны океана). Идейно-политическое взаимодействие в этот период шло очень интенсивно. Примером является наиболее популярная утопия тогдашнего мира — «Взгляд назад» американца Беллами, ответ на идеал которой был дан в «Вестях ниоткуда» английского прерафаэлита Морриса[65].

Для британских утопистов и антиутопистов важнейшими являлись три вопроса: дебаты о социальном дарвинизме (то есть применимо ли понятие естественного отбора в человеческом обществе); вопросы о «вырождении» и пропаганде евгеники; вопрос о вызове индустриальной революции, которая грозит революцией социалистической. Дарвиновская теория оказала колоссальное воздействие на утопический и антиутопический жанр, поскольку позволила авторам выйти за границы библейской истории и оперировать эрами в миллионы лет. При этом оживились опасения, что бурное развитие науки может разрушить социальное и культурное «совершенство», существовавшие ещё во времена Платона и Бэкона. Первой утопией (и одновременно антиутопией) на тему социального дарвинизма стал роман «Вриль, или Грядущая раса» Эдварда Булвер-Литтона, опубликованный в 1872 году. Описанная им раса подземных великанов, оперируя могущественной силой — «врилем», — обрела крылья и отказалась от дарвиновской конкуренции. В обществе царит сотрудничество, все братья друг другу, браки и рождаемость строго ограничиваются. В работе широко используются автоматы. Г. Клэйс в этой связи замечал, что идеи сознательной эволюции и контроля над рождаемостью размыли грань между утопией и дистопией. Дарвин подчёркивал роль полового отбора в эволюции, что немедля вызвало обеспокоенность по поводу чрезмерного размножения бедных сословий; вспомнили и Мальтуса. Джон Стюарт Милль был активным деятелем Мальтузианской лиги и предлагал принять государственные меры по сдерживанию численности населения, особенно в среде рабочего класса, чтобы поднять его уровень жизни; предложения Милля активно лоббировались Лигой уже после кончины инициатора. Апологет евгеники и гомеопатии Роберт Даджон[en] уже в 1873 году опубликовал роман «Колумбия» (ответ на «Едгин», сочинённый его пациентом Сэмюэлом Батлером), где пропагандировал превосходство «научного и милосердного процесса» над случайностью и жестокостью природы. В 1880—1890-х годах эта тема поднималась во множестве романов. Уолтер Безант выпустил в 1888 году книгу «Внутренний дом», в которой описано, как достижение человечеством бессмертия приводит к полному застою. Большинство авторов предписывали браки и деторождение по медицинским показателям: в романе Алекса Ньютона «Демократия 2100 года» мужчина и женщина перед браком должны доказать государству свою состоятельность и способность вести домохозяйство и проходят тщательное обследование. Женщины-писательницы полностью поддерживали те же тенденции, вплоть до детоубийства или невозможности заключения брака людьми с плохим зрением или плохими зубами. В сатире Троллопа 1882 года вообще установлена предельная продолжительность жизни — 65 лет — и на теле новорождённого татуируется дата его появления на свет. Впрочем, в его повести это вызвало революцию. В фантастическом романе Перси Грега «Через Зодиак» (1880) разрешена эвтаназия. В сатире Майкла Растофа «Что скажет миссис Гранди?» 1891 года мужчин подвергают принудительной эвтаназии в 55 лет, а женщин — в сорок. Государство также устанавливает число детей, которые могут быть рождены парой, вступающей в брак[66].

Поскольку в конце XIX века была распространена идея, что причиной бедности является «безделье», множество авторов предлагали технологию «лечения». В романе Генри Райта 1878 года «Ментальное путешествие в воображаемую страну» научные методы позволяют развивать щедрость и благородство характера, однако гражданство можно удержать только продуктивностью своего труда. Сразу в нескольких романах 1870—1880-х годов выдвинуты идеи «лабораторий» — смеси клиники и трудового лагеря, в которых бедные подвергнуты надзору врачей-полицейских, пронумерованы, а их детей отнимает государство. В книге Фредерика Хейса «Великая революция 1905 года» (1893) государство карает тех, у кого не хватает средств к существованию[67]. В результате сатира очень быстро превратилась в настоящую дистопию. «Чистейший образец» (по Г. Клэйсу) евгенической антиутопии — «Остров доктора Моро» (1896) Герберта Уэллса. Метафора жестокого вивисектора, создающего людей из зверей, указывала и на хрупкость и искусственность цивилизованных норм, и на невероятно быстрое возвращение человека в животное состояние. Годом ранее вышла «Машина времени» — самая пессимистическая антиутопия Уэллса, которая была сатирой одновременно на коммунизм, индустриализацию, классовую систему и евгенический отбор. В повести «Грядущие дни» Уэллс описывает гигантские города с искусственной средой обитания, у жителей которых атрофировались мышцы, сельская местность заброшена, потому что пища производится искусственно, и т. д. В романе «Война миров» (1897) очевидна евгеническая линия, а описания марсиан воспроизводят аргументы противников евгеники о трансформации человека в чудовище. Яркий образ общества будущего представлен и в романе «Когда Спящий проснётся» (1899), где, несмотря на колоссальные технологические возможности, общество бессильно в руках ловкого демагога. Итоги своим размышлениям об обществе Уэллс подвёл в «Современной Утопии» 1905 года, в которой пришёл к выводу о необходимости нового класса управленцев — так называемых «самураев». Картины антиутопических миров Уэллс использовал и в позднем своём творчестве[68].

«Жёлтая угроза» после 1900 года сильно сказалась на развитии жанра. Если в 1870-е и 1880-е годы британские авторы описывали в своих утопиях империю, охватившую весь земной шар, и полное истребление «низших» рас, к началу следующего века ситуация поменялась. Например, в романе Стэндиша О’Грэйди «Королева мира» (1900) Великобритания XXI века захвачена китайцами, а королева убита. Мэтью Шил выпустил два романа — «Жёлтая угроза» (1898) и «Жёлтая волна» (1905), — в которых китайцы и японцы объединяются и уничтожают белое меньшинство. Причиной поражения белой расы называется «недостаток силы, любовь к нездоровой еде, стрессы, стремление к удовольствиям, любовь к быстрому движению, и т. д.» В сущности, в любом из этих романов победа «нашей» расы предполагала утопию, а её поражение — дистопию[69].

Вопрос о социализме

К 1870-м годам на Западе термин «социализм» приобрёл ярко выраженную негативную окраску в связи с созданием радикальных организаций и пропагандой коллективизма. При этом в массовом сознании разные формы социализма, социал-демократии и анархизма смешивались с социальным дарвинизмом и евгеникой, давая возможность писателям создавать крайне мрачные миры. Парижская коммуна также заставляла вспоминать о якобинском терроре. В 1880-е годы вышли романы «Кошмар радикализма, или Англия сорок лет спустя» (1885) и «Социалистическая революция 1888 года» (1884). В них описывается полное разложение государства, усиление бедности, исчезновение свободы слова и тотальный контроль со стороны полиции. В «Острове анархии» 1887 года английские анархисты и социалисты загнаны на некий остров Мелиора, куда переезжают также ирландцы, русские и немцы. Результатом создания анархического общества становится тотальная резня, которую останавливает только новый общественный договор. Были и ещё более радикальные сюжеты, вплоть до возврата к феодализму или захвата Британских островов Германией[70].

После провала русской революции 1905 года в свет вышло довольно много антиутопических романов. Будущий социализм описывался как безжалостная тирания. В романе Хораса Ньюта[en] 1906 года «Зверь-владыка, или Истинное повествование о безжалостной тирании, установленной социализмом британскому народу (1888—2020)» государство ослаблено до того, что не способно противостоять немецкому вторжению. В 2020 году рынок труда полностью контролируется государством, а паёк получают только те рабочие, которые исполняют конкретное задание. Семья уничтожена, потому что она «воспитывает эгоистические мотивы». Чиновники говорят на кокни и образуют всемогущий бюрократический орден, который совершенно равнодушен к просьбам простых людей. Женщины добились полного равноправия, и теперь господствует свободная любовь, а сами они «наряжаются, как проститутки». При этом никакой реальной свободы не существует, и подавляющее большинство людей живут как автоматы, не имея ни надежды, ни интереса к жизни. Единственным средством разрядки служат редкие оргии. Роман заканчивается вторжением в Британию чернокожих рас, а повествователь, который пишет манифест против системы, бежит во Францию. Вообще мотив захваченной Британии перед Первой мировой войной встречался у представителей жанра всё чаще[71]. Примечательно, что подобные мотивы проявились даже в творчестве позднего Жюля Верна. В романе 1909 года «Кораблекрушение „Джонатана“» группа реформаторов оказалась бессильна перед лицом толпы, представители которой поддаются любому безумию и готовы бездумно исполнять всё, что им прикажут[71].

Большевистская революция также привела к созданию ряда апокалиптических романов. В «Анимуне» (Anymoon, 1919) Хораса Бликли Британское содружество выращивает детей в инкубаторах, причём у них другая пища и режим жизни, чем у детей рабочих, родившихся естественным путём. Однако евгеническую утопию свергает система советского типа, которая делает бесправными всех, кроме рабочих. В том же 1919 году вышла сатира Джона Курноса «Лондон при большевиках». Согласно её сюжету, в Англии создано Временное правительство во главе с Рамсеем Макдональдом, которого свергли Макленин и Троцман. Первое, что они сделали — посадили в тюрьму Герберта Уэллса и приступили к зачистке «буржуев». В книге Эмерсона Хэмбрука «Красное завтра» (1920), марксистская революция в Англии произошла в 1948 году после очередной войны с Германией. Создана Красная армия из евреев и немцев, которые безжалостно грабят англичан. Рассказчик бежит в Ирландию, чтобы дождаться лучших времён. Практически во всех многочисленных представителях жанра отстаивалась единственная мысль: простой сменой правительства никогда не получится достигнуть идеала свободы, равенства и братства. Более того, в результате революции к власти придут наиболее хищные и невежественные из тиранов, которые хотят безграничной власти, а беднейшие низы общества хотят только одного — ограбить богатых[72].

Проблема «сытого капитализма»: Беллами и его противники

Индустриализация и развитие капитализма в США сопровождались рядом экономических кризисов, которые повторялись циклически. С 1870 по 1898 год в США произошло шесть таких кризисов. Они подпитывали конфликт между трудом и капиталом и ненависть к финансовой олигархии. Другими источниками конфликтов были рост иммиграции, а также расовые проблемы, которые усугублялись идеологией социального дарвинизма. Параллельно в США существовало множество утопических коммун, но к концу XIX века они показали свою несостоятельность. Собственно, первая опубликованная в США утопия (Джон Литгоу, «Равенство: История Литконии», 1802 год) ныне может быть прочитана как антиутопия, поскольку в описанной коммуне труд является обязательным, а потребление строго нормируется (жилища у всех одинаковы, а одежда распределяется раз в году)[73]. Выпускалось множество текстов, в которых критиковались как эгалитарные коммуны, так и демократия и федерализм. Появлялись и откровенно апокалиптические тексты. В 1847 году — за год до «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса и через три года после «Нового морального мира» Оуэна — Джеймс Фенимор Купер опубликовал роман «Кратер, или вулканический пик[en]». Это была явная сатира по адресу американской демократии того времени, облечённая в традиционную форму робинзонады[74]. В 1889 году вышел «Последний американец» Дж. Митчелла, в котором Америка в 2951 году гибнет от изменения климата, совпавшего с кровавой революцией бедных[75].

Идеологию романа Беллами «Взгляд назад» Г. Клэйс возводил к сенсимонизму, и это была первая полноценная индустриальная утопия. Примечательно, однако, что уже в 1960-е годы Льюис Мамфорд в «Мифе машины» указывал, что идеал промышленной армии Беллами гораздо ближе к национал-социализму или советской командно-административной системе, чем к обществу всеобщего счастья. Критическая реакция на Беллами ощущалась более полувека и отличалась исключительным многообразием; только в США было опубликовано более 150 продолжений знаменитого романа. По классификации Лаймена Сарджента, как минимум 60 из них относились к жанру антиутопии, развивая негативные стороны мира Беллами — его регламентацию, монополизацию производства финансовой плутократией, и так далее. Впрочем, большинство критиков Беллами утверждали, что его систему погубит революция, носителями идеи которой являются иммигранты. В 1891 году немецкий писатель Конрад Вильбрандт[de] опубликовал «Приключения мистера Иста в мире Беллами в 2001 и 2002 годах», переведённые и на английский язык. Он обратил внимание, что в системе Беллами дети отняты государством у родителей, а также существует жесточайшее принуждение при распределении на работу, поскольку никто не захочет добровольно работать фермером или шахтёром. Ранее, в 1890 году, бескомпромиссный ответ на утопию Беллами представил известный политик-популист Игнатиус Доннелли, который выпустил антиутопический роман «Колонна Цезаря» (1890), действие которого относилось к 1988 году. Повествование ведёт швейцарец-овцевод, иммигрировавший в США и стремящийся обойти монопольную систему. Доннелли использовал также антисемитские мотивы: власть в новом мире захватили евреи-олигархи, которые мстят за вековое преследование своего народа. В ответ создаётся анархическое «Братство разрушения», готовящее революцию. Мир Нью-Йорка описан как высокотехнологический, но в нём 70 % населения являются попросту лишними и выброшены на обочину жизни. Не случайно, что описаны общедоступные заведения для эвтаназии, где любой может легко и безболезненно покончить с собой[76].

В 1893 году вышел роман британского писателя Джорджа Гриффита[en] «Ангел разрушения», имеющий явно антироссийскую направленность. Русские в результате грандиозной войны захватывают всю Европу, им противостоит террористическое «Братство свободы». Братство вовлекает в мировую войну все ресурсы США, и в результате капитализм рушится, президент и олигархи отправлены под суд, а их имущество конфисковано. Россия также проигрывает войну, а её царь Николай приговорён к сибирской ссылке (действие происходит в 1904—1905 годах). Армии ликвидированы, и всем миром начинает править англосаксонская федерация, которая вводит государственную собственность на землю и прогрессивный налог[77].

Тему бесчеловечных вариантов развития капитализма показал Джек Лондон в романе 1907 года «Железная пята», который зачастую рассматривается как первая подлинная дистопия в американской литературе и источник для оруэлловского «1984». По сюжету, в 1912—1932 годах в США прошли грандиозные восстания рабочих, после подавления которых установлена жесточайшая олигархическая тирания. Социализм был представлен автором как возвращение к изначальному христианскому учению, причём рабочих поддерживают мелкие предприниматели, массово разоряющиеся в результате наступления трестов. Иными словами, главный пафос антиутопии Лондона сводится к беспощадному подавлению свободного труда капиталом[78]. В 1909 году вышла в свет повесть «Машина останавливается» Э. Форстера, по замечанию Г. Клэйса, значительно более актуальная ныне — «в век смартфонов и предпочтения видеочатов личному общению». В мире Форстера технологический прогресс достиг своего завершения: поверхность Земли стерильна, а население обитает в подземных городах, имея возможность добраться по пневматической трубе или дирижаблем в любое место в самый короткий срок. Любые человеческие потребности удовлетворяются простым нажатием кнопки, даже медицина полностью автоматизирована. Всем обществом управляет великая Машина, осуществляющая круглосуточный контроль за каждым. Брак строго регламентирован, младенцев после рождения осматривают, но самых сильных и здоровых уничтожают как непригодных к существованию в мире Машины, дети воспитываются в государственных учреждениях, где им прививается социофобия. Общительность, душевная близость и привязанность почти исчезли. В дальнейшем эти мотивы получили развитие в творчестве Олдоса Хаксли[79]. Томас Мойлан также полагал, что «Машина останавливается» — это один из первых текстов, автор которого сознательно сосредотачивался на ужасах будущего, а не на возможных аспектах искупления, которое оно несёт. Тем не менее его мировоззрение основывалось на романтическом гуманизме[80].

https://ru.wikipedia.org/wiki/Антиутопия

Танец Матчиш



Матчиш (Машише) (порт. maxixe, [ma′ʃiʃə]) — бразильский городской парный танец, а также музыкальный жанр, известный как «бразильское танго». Движения машише носят откровенный эротический характер. Важную составляющую несут элементы флирта и импровизации. Музыкальный размер танца — 2/4. Возник в Рио-де-Жанейро во второй половине XIX века.
https://ru.wikipedia.org/wiki/Матчиш

В 1905 году вышла пластинка с песенкой французского композитора Шарля Борель-Клерка «La Mattchiche». Эта мелодия стала бешено популярной – под неё танцевали в Лондоне и Сан-Франциско, в Петербурге, Париже. Славе матчшиа немало способствовало то, что танец, исполняемый под эту мелодию, считался неприличным. Нам сегодня трудно понять, почему, но в сознании современников танец был окутан облаком эротизма и общественного вызова. Во всяком случае, народное творчество всячески старалось оправдать и утвердить сомнительную репутацию танца. Вот, например, текст матчиша, имевший хождение в России в 20-е годы :
Collapse )

Гудрун Гиммлер



Это случилось не так уж и давно. Белокурая девчуля с длинным именем Маргарита-Эмма-Анна Г. и короткими трогательными косичками, уже не девочка, ещё не подросток записала у себя в дневнике: «Это был чудесный день! Сегодня мы с папой поехали на его работу. Там нам показали всё. Мы видели грушевые деревья, большой сад, ветряную мельницу, пчелиные улья. Д-р Фридрих любезно объяснил нам, как они используют всё это. А потом мы посмотрели картины и рисунки. Это было здорово! После экскурсии нас накормили хорошим обедом, мы много ели, и мне подарили подарок».

Кажется, обычная дневниковая запись восторженного ребёнка, которой обожаемый папа показал свою работу. Всё так узнаваемо, так буднично, так мило…

Если только не знать, что «экскурсия» была… по концлагерю Дахау, первое и главное имя девочки – Гудрун, а фамилия её отца получила известность на весь мир: Гиммлер. И в тот день, 22 июля 1941 года, рейхсфюрер СС поехал в концлагерь с инспекцией, в том числе изучать передовые технологии массового умерщвления заключённых. Конечно, ему и в голову не пришло брать свою дочь туда, где лагерные палачи проводили свои опыты. Но не замечать трубы крематория, не видеть, насколько измождены заключённые, чьи картины и рисунки так ей понравились, 12-летняя Гудрун Гиммлер просто не могла.

Более того, в Дахау она бывала и без папы. О чём рассказывала ему в письмах. «Сегодня мы опять посетили лагерь в Дахау, – сообщила Гудрун отцу после одного из таких визитов. – Мама, тётя Лидия и тётя Фрида… и с удовольствием там пообедали. Это снова был чудесный день! Какой всё-таки грандиозный проект представляет собой этот концентрационный лагерь!».

Вот обычное фото заботливого папочки с милой «Куколкой» (семейное прозвище Гудрун Гиммлер). Сделанное, кажется в том же Дахау. Девочка, похоже, взяла с собой альбом для рисования. Надо полагать, чтобы запечатлеть самые волнительные моменты очередной экскурсии. И нигде, ни в дневниках, ни в письмах ни слова о расстрелах, каторжном труде, пыточных условиях в бараках. Ни намёка на творящееся там зло.

Ладно, допустим, в Германии многие тогда «не знали», не хотели знать, что же такое концлагеря. Многие верили, что там происходит перевоспитание трудовой терапией всех несогласных и оступившихся. Но у Гудрун и её матери, Маргарет Гиммлер, урожденной фон Боден, информации было намного больше для понимания. «С субботы до вторника я буду находиться в поле, чтобы проверить новые интересные системы расстрелов», – пишет Генрих Гиммлер своей супруге летом всё того же 1941 года. И что же она? «В холодильнике лежит банка с чёрной икрой. Не забудь взять её с собой в поездку», – отвечает мужу Маргарет. Ну, да, проверить новые интересные системы расстрелов – это ведь всего лишь такая работа. Которой любимый отец и дорогой супруг предаётся со всей страстью.

«Папе сейчас ужасно трудно из-за невероятного объёма работы», – записывает в дневнике и Гудрун. А через какое-то время даже обижается на фюрера. «У нас больше нет союзников в Европе, и мы можем полагаться только на себя, - гласит ещё одна дневниковая запись. – С Люфтваффе всё обстоит плохо, но [Германа] Геринга, похоже, ничего не волнует, этого пустозвона. [Рейхсминистр пропаганды Йозеф] Геббельс много делает, но всегда выпендривается. Все они получают медали и награды, кроме папочки, а ведь он должен быть первым, кто заслуживает получить их».

Причём это слова уже не маленькой девочки: Гудрун Гиммлер уже 16, и она должна бы многое понимать. Но – нет. И после войны она будет пребывать в убеждении, что её папочку оклеветали. Будет верить, что не он покончил с собой в британском плену, приняв цианистый калий, а подлые англичане убили того, кто знал слишком много о секретных делах Рейха.

Остаток своих дней – а прожила Гудрун Маргарет Эльфриде Эмма Анна Гиммлер, по мужу Бурвиц, после Второй Мировой 70 с лишним лет – дочь нацистского бонзы посвятила защите доброго имени своего отца…

Интересно, а если бы в 1940-е был интернет, Фейсбук, Инстаграм, сколько бы лайков собрал тот восторженный пост о «чудесном дне в Дахау»? А селфи на фоне крематория?

https://a-nalgin.livejournal.com/2129638.html

Руина в Луговом парке Петергофа




Руина. Литография П.Ф.Бореля по рисунку К.К.Циглера фон Шафгаузена.

1852 - арх. Штакеншнейдер Андрей Иванович
1941-1944 - разрушена


Петергоф. С фотографий В. П. Вишнякова. Фототипия П. И. Бабкина 1894 г.


М.М.Измайлов. Путеводитель по Петергофу. К 200-летию Петергофа. СПб, 1909, с. 211

"На одном из островов пруда, среди чащи кустарников, красиво возвышаются развалины греческого храма с ионийскими колоннами розовато мрамора. Колонны эти взяты из петербургского Михайловского замка за ненадобностью, и архитектор Штакеншнейдер воспользовался ими очень оригинально, изобразив на острове полуразвалившийся храм. Вся постройка была окончена необыкновенно быстро, в 10 дней. Основание храма густо заросло кустарником; между ветвями его валяются вросшие в землю куски колонн, капители, части карнизов, рельефных плит и статуй. Руины эти - один из самых привлекательных уголков Петергофа, но, к сожалению, место порядочно запущено и почти не посещается. С берега идет на остров узкий довольно ветхий пешеходный мостик." (М.М.Измайлов. Путеводитель по Петергофу. К 200-летию Петергофа. СПб, 1909, с. 214,216)

https://www.citywalls.ru/house28689.html?s=a7olofns0k7ejo6e56kvoulf93

Зимнее фото 2018 : https://vk.com/wall468301_7266

О Розовом павильоне : https://karpovka.com/2018-08-15/ruiny-byloj-roskoshi-chto-ostalos-ot-ro/

Перестроечное кино

Антон Кораблев
29 ноября 2017

Нелюди умирают по пятницам: топ перестроечного кино

В конце эпохи glasnost российские экраны украсила аматорская лоу-фай-чернуха и народное кино: боевики о жизни криминалитета, высоко-художественная клубничка и трагикомические фильмы ужасов, которые не пугали даже младенцев. Отечественный кинематограф начала 90-х не зря обвиняют в суицидальной атмосфере пошлости, бездарной игре актеров и отмывании бандитских денег, и тем не менее благодаря перестроечной эйфории Панкратов-Черный не умер с голоду, а мы сегодня имеем возможность наслаждаться таким самобытным явлением, как кооперативное кино, снятое за три копейки.

Нет повести печальнее на свете, чем история о становлении независимого кинематографа в эпоху гласности. Все началось в мае 1988-го, когда в силу вступил закон о кооперации, легализовавший предпринимательскую деятельность в СССР. Чиновники Союза кинематографистов бились в эпилептическом припадке: кино превратилось в товар, который можно было произвести в частном порядке и продать, минуя все бюрократические блокпосты. Хлынули черные деньги, и братва кинулась обналичивать их через кооперативы: пожитки, собранные честными тружениками тольяттинского машиностроительного завода, инвестировали в лубочную культуру. Механика была понятна и дождевому червю: в смету затрат на производство фильма вписывали сумму в несколько миллионов рублей, затем кооператив откатывал обратно в меценатский карман 95 % от суммы, а на остаток снимался очередной шедевр — если, конечно, эти крохи не разворовывали внутри кооператива. Качество продукта интересовало новоиспеченных продюсеров в последнюю очередь, поэтому кинокритики взирают на становление независимого кинематографа конца 1980-х — начала 1990-х как на могилу высокого советского стиля. А около 80 % отснятого материала так и не дошло до зрителя.

Естественно, для отмыва денег кинопрофессионалы были нужны как собаке пятая нога — задача стояла иная: произвести дешевый продукт и продать его втрое дороже. По законам рынка условия диктовал тот, кто нашел деньги, поэтому вчерашняя позолоченная шпана в пиджаках сновала там и тут, раздавая советы операторам да приглядывая за своими любовницами, решившими стать актрисами, — один в один как в линчевском «Малхолланд Драйв»: This is the girl! В одночасье всем стало можно все, но никто не знал, как надо делать правильно, чтобы не было мучительно стыдно перед внуками спустя годы. В кинематограф пошли все кому не лень, а студии расплодились как тараканы — по комсомольским сценариям снимали лучшие образчики эксплуатационного кино в заводских интерьерах и подвалах жилых домов.

Режиссеры же, привыкшие снимать безобидные фильмы со звездами за деньги госбюджета, пошли по стопам «Маленькой Веры»: доподлинно известно, что Анатолий Эйрамджан брал ссуду у своего азербайджанского товарища, директора мебельного магазина, лишь бы снимать. И ничего, что красная шпана все так же орошала подворотни, зато где-то в районе грудной клетки тлели угольки надежды на светлое будущее с лампочкой в подъезде, которую не выкрутит сосед из 9-й квартиры.

Вдыхая ароматы свободы, они переориентировались на вечные темы: страх, смех и криминальные разборки.

Новое кино требовало новых героев, и место вчерашних трудолюбивых колхозников, совестливых учителей, честных слесарей заняли спекулянты, наркоманы и рэкетиры — ранее табуированные персонажи, которых, как и секса, в СССР не было.
Не прошло и года, как посеянное в чернозем коллективного бессознательного семя дало первые ростки: в те времена каждый второй мальчик мечтал стать киллером, а девочка — проституткой.

Но недолго музыка играла: хребет новому игровому кино сломал дешевый импорт — конкурировать со Шварценеггером было тяжело даже Харатьяну. А зрителей интересовала аутентика — не обличительный пафос и Кокшенов на фоне отелей Стамбула, а Сталлоне с базукой наперевес. Поклонники экзотики все больше кучковались по видеосалонам либо дома у видеомагнитофона, а некогда забитые кинотеатры сдавались в аренду под казино и ломбарды. Так в муках родилось народное кино — уродливое и непритязательное, но такое родное. А потом над Россией пролетел тотальный Балабанов и затмил всех.

Если сегодня оглянуться назад, то в пленочной дымке завода «Свема» можно даже рассмотреть знаковые картины — например, «Ассу» (1987) Сергея Соловьева, «Иглу» (1988) Рашида Нугманова, «Город Зеро» (1989) Карена Шахназарова, «Такси-блюз» (1990) Павла Лунгина и другие культовые ленты, прозвучавшие финальным аккордом для традиции советского кинематографа. Но наше сердце принадлежит народному кино и невероятным приключениям советского человека в дикую эпоху перемен.

«За прекрасных дам!», Анатолий Эйрамджан, 1989
Анатолий Эйрамджан — один из самых талантливых и недооцененных режиссеров российского эксплуатационного кино. «За прекрасных дам!» — это самый первый и самый кассовый кооперативный фильм о чаяниях общества потребления, снискавший любовь у народа, удушающая сатира в лучших традициях «старой школы» Гайдая, Рязанова и Данелии. Фильм снят дешево и сердито — всего за две недели в интерьере одной комнаты — и, как клеймо на лбу Михаила Сергеевича Горбачева, представляет собой достоверный слепок эпохи.

«До первой ночи», Владимир Фокин, 1989
Перед нами позднеперестроечная версия «Повелителя мух» Уильяма Голдинга: розовощекие ангелочки играют в войну в пионерлагере, да так заигрываются, что теряют человеческий облик и превращаются в самых настоящих зверей. Пожалуй, лучшего фильма о детской жестокости русские не сняли до сих пор. Здесь есть все, что нужно: саспенс с первой и до последней минуты, зашкаливающая беспринципная злоба и взрослые диалоги. Забавно, что сценарий этой мрачной ленты написал лысый балагур Григорий Остер, автор «Вредных советов», — простаком этого дядю язык не повернется назвать.

«Нога», Никита Тягунов, 1991
А это уже гротескный парафраз «Рэмбо: первая кровь». Сценарист Надежда Кожушаная за основу взяла трагический сюжет Фолкнера о солдате (Иван Охлобыстин) и завернула все это в упаковку бытового сюрреализма — ампутированная нога (Петр Мамонов) обратилась в метафору и зажила самостоятельной жизнью. «Нога» стала первым честным фильмом об афганском синдроме и практически манифестом потерянного поколения, мучающегося от фантомных болей. Это история о духовном инвалиде, который никак не может инсталлироваться обратно в нормальную жизнь и обречен на фатальную неполноценность до конца дней своих.

«Мордашка», Андрей Разумовский, 1990
Это замечательный фильм, он у всех вызывает стойкое отторжение, оставляя неприятный осадок. Надо сказать, Харатьян многим рисковал, снимаясь в этом аморальном шедевре: поклонницы гардемаринов плевались черной кровью. Оно и понятно: главный герой в кадре машет совсем другой шпагой и все время выкрикивает нецензурную брань. Не обладая никакими выдающимися качествами, кроме смазливого кирпича и нищеты, он решает выгодно жениться и с напором локомотива прет к своей цели.

«Брюнетка за 30 копеек», Сергей Никоненко, 1991
Наибольшим спросом у искушенного зрителя пользовался жанр высокохудожественной эротики. А что? Актер — профессия зависимая: кто не заливал черную дыру отчаяния паленой водкой, тот снимался за три копейки, оголяя прелести. Время было суровое, носом особо не повертишь. Это уже в сытые нулевые, когда холодильник не огорчал своим минималистичным убранством, артисты раздавали оплеухи в интервью, жалуясь, что бесконечное тремоло в пустом желудке толкнуло их на подобное преступление — радовать соотечественника сиськами в кадре. На этом поприще преуспела Анна Самохина — без двух минут Джессика Альба, даже лучше. Очень любил эту актрису в детстве — даже жениться думал.

«Ты есть…», Сергей Никоненко, 1991
Фильм «Ты есть…» и по сей день занимает верхние позиции в моем личном хит- параде нового русского кино. На наших глазах разыгрывается классическая драма «отцов и детей», но не так вычурно, как в фильме «Авария — дочь мента». Живет себе мама с сыном, души в нем не чает, и тут на тебе — он приводит домой девушку и сообщает, что они расписались. В ход идут слезы, сопли, посуда и прочий шантаж, но парень стоит на своем: вот, мол, моя любовь, иначе никак. Молодожены даже заводят щенка, но злой рок вторгается в идиллию, и они попадают в аварию, в результате которой невестка (похожая на Вайнону Райдер) оказывается полностью парализованной. За овощем берется ухаживать мать (невестка-то оказывается сиротой), жертвуя собой и работой, а сын отправляется в терапевтический загул. Невероятно добрый и вселяющий надежду фильм.

«Окно в Париж», Юрий Мамин, 1993
Философская притча о том, как обитатели питерской коммуналки, осоловелые от пьянства и безработицы, случайно обнаружили «окно в Европу» — по всей видимости, то самое, что три века назад прорубал царь Петр. Через него они и вползли на коленях в объятия цивилизованного мира, но, увидев Париж, отчего-то не умерли, а начали демонстрировать аборигенам приснопамятный русский менталитет. На финише, правда, валенкам на пальцах объяснили простые истины: «Вы правы, вы родились в неудачное время, в несчастной, разоренной стране, но это же ваша страна, неужели же вы не можете сделать ее лучше? Ведь многое зависит от вас, поверьте! Ну вы ведь даже не пытались. Неужели же вам все это до лампочки?» Неужели?

«День любви», Александр Полынников, 1990
Согласно летописи, эта картина официально является первым gore-боевиком и предтечей тарантиновского стиля: хардкор-зарисовка из жизни набережночелнинской братвы с матами, сожжением и отрубанием различных частей тела. Съемки фильма были закончены в 1989 году, однако в прокате картина появилась только год спустя — и то благодаря взятке. Сюжет же сводится к формуле «если красть — так миллион, если насиловать — так целый город». Глава преступной группировки «Моталка» собирает паству и объявляет «день любви»: на самом деле планируется крупномасштабное ограбление, но, чтобы сбить ищеек со следа, он натравляет шайку головорезов на слабый пол, приказывая атаковать все, что подает признаки жизни, независимо от возраста. Изуверы стараются и насилуют всех подряд, но они не знают, что месть уже поджидает их за углом продовольственного гастронома.

«Дорога в ад», Николай Засеев-Руденко, 1988«»
Синопсис незатейлив: новые люди новой страны живут по-новому, пускают героин по венам (в кадре вмазываются даже дети), а зрители наблюдают, как вчерашняя отличница толкает дедушкины ордена ради дозы и наркоманы гниют заживо, — «Живая мертвечина» a la russe. Этот фильм — нечто. Чего только стоит Арамис, один из четверки мушкетеров, который кричит: «Догнать ее и посадить на иглу!» Отдельно хочется отметить музыкальное сопровождение: композитор Иван Карабиц выжигает легкие не хуже прославленного нью-йоркского авангардиста Джона Зорна.

Вот умели же снимать раньше, нынче с таким надрывом не могут. Безусловно, эти фильмы лишь верхушка айсберга, поэтому настоятельно рекомендуем в факультативном порядке пополнить домашнюю коллекцию и набить пустующие черепные коробки следующими шедеврами: «Воры в законе» (1988), «Беспредел» (1989), «Авария — дочь мента» (1989), «Фанат» (1989), «Моя морячка» (1990), «Женская тюряга» (1991), «Гангстеры в океане» (1991), «Божья тварь» (1991), «Лох — победитель воды» (1991), «Обнаженная в шляпе» (1991), «Щен из созвездия Гончих Псов» (1991), «Маленький гигант большого секса» (1991), «Абдулладжан, или Посвящается Стивену Спилбергу» (1991), «Америкэн бой» (1992), «Дюба-дюба» (1992), «Риск без контракта» (1992), «Сделай мне больно» (1993), «Заложники дьявола» (1993), «Страсти по Анжелике» (1993), «Монстры» (1993), «Разборчивый жених» (1993), «Мечты идиота» (1993), «Операция „Люцифер“» (1993), «Колесо любви» (1994), «Русское чудо» (1994), «Третий не лишний» (1994), «Барханов и его телохранитель» (1996), «Все то, о чем мы так долго мечтали» (1997), «Не послать ли нам… гонца?» (1998), «Ворошиловский стрелок» (1999) и, конечно же, весь Балабанов и вся Муратова.

https://knife.media/cinema-90s/

Дугин - Средневековье-Отчуждение-Модерн. Часть 2

ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ И ПРОБЛЕМА ОТЧУЖДЕНИЯ В ОПТИКЕ ЧЕТВЕРТОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ
Александр Дугин 01.02.2019

Часть 1 : https://sbitnevsv.livejournal.com/1653084.html

Анти-Средневековье

Здесь начинается различие между классическими традиционалистами и сторонниками Четвертой Политической Теории. Традиционалисты считают, что нигилизм Модерна является исключительно следствием отвержения Средневековья. Традиция – все, Модерн – ничто. В этом есть доля истины, но здесь упускается из виду проблема отчуждения, которая, впрочем, никогда не стояла в центре внимания философии традиционализма, равно как и аналитика Dasein’а Хайдеггера, полное непонимание которого демонстрирует, в частности, Эвола в «Оседлать тигра». Четвертая Политическая Теория, следуя за традиционализмом почти во всем, напротив, придает Хайдеггеру решающее значение.
Collapse )

Ранние славянские культуры

Седов В.В. Славяне в древности. Москва: Издательство «Научно-производственное благотворительное общество «Фонд археологии», 1994. — 344 с. ISBN: 5-87059-003-5

Книга посвящена проблеме становления славян и их ранней истории. Она охватывает период от II тысячелетия до н. э. по середину I тысячелетия н. э. В начале этого периода в Средней Европе существовала древнеевропейская общность, из которой образовались кельты, италики, иллирийцы, германцы и славяне. Завершается он «великим переселением народов». В течение указанного времени культура славян развивалась при взаимодействии с кельтами, германцами, скифо-сарматами и другими древними этносами, испытала влияние провинциальноримской цивилизации.

https://arheologija.ru/sedov-slavyane-v-drevnosti/
_____________________________________________________________________
Первые славянские культуры :





Киевская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Киевская_археологическая_культура
Пражская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Пражская_культура
Корчакская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Корчакская_культура
Пеньковская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Пеньковская_культура
Колочинская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Колочинская_археологическая_культура
Суковско-дзедзицкая культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Суковско-дзедзицкая_культура
Ипотешти-кындештская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Ипотешти-кындештская_культура
________________________________________________________________________
Предки (германо-славянские, балто-славянские культуры) :




Пшеворская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Пшеворская_культура
Черняховская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Черняховская_культура
Зарубинецкая культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Зарубинецкая_культура
Культура подклёшевых погребений : https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_подклёшевых_погребений
Милоградская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Милоградская_культура
Поморская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Поморская_культура
Юхновская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Юхновская_культура
________________________________________________________________________
Последующие славянские и смешанные культуры :

Рюсенская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Рюсенская_культура
Фельдбергская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Фельдбергская_культура
Карантанская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Карантанская_культура
Лука-Райковецкая культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Лука-Райковецкая_культура
Волынцевская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Волынцевская_культура
Роменско-борщёвская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Роменско-борщёвская_культура
Именьковская культура : https://ru.wikipedia.org/wiki/Именьковская_культура
Культура псковских длинных курганов : https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_псковских_длинных_курганов
Культура смоленско-полоцких длинных курганов : https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_смоленско-полоцких_длинных_курганов
Культура новгородских сопок : https://ru.wikipedia.org/wiki/Культура_новгородских_сопок
________________________________________________________________
Дополнительно :
https://ru.wikipedia.org/wiki/Древние_славяне
https://ru.wikipedia.org/wiki/Этногенез_славян
https://ru.wikipedia.org/wiki/Этногенез_славян_по_данным_археологии
https://ru.wikipedia.org/wiki/Генофонд_славян

Послушать : Родина слонов - 154 Великое переселение народов. Олег Радюш