May 19th, 2019

Шульман - Как меняются поведенческие практики в сфере семейной и сексуальной жизни

Как меняются поведенческие практики в сфере семейной и сексуальной жизни и при чем здесь феминизм и мусульманские страны. Об этом в эксклюзивном интервью Rus.Postimees рассказала Екатерина Шульман — политолог, доцент Института общественных наук РАНХиГС.

— Расскажите, как с точки зрения науки поменялось наше сексуальное поведение за последние сто лет?

— Я политолог, соответственно те тенденции, которые выявляют сексологи, важны мне с точки зрения социально-политических последствий. Поэтому про сексуально поведение, как таковое, я говорить не могу, это не моя специальность. Но могу сказать следующее: очевидно, что поведенческие нормы, в том числе в сфере семейной жизни и полового поведения меняются по мере того, как меняется политико-экономическая модель. На эти паттерны поведения влияет индустриализация, урбанизация, изменение продолжительности жизни, изменение количества детей на одну женщину, наличие или отсутствие женского образования и младенческая, детская и материнская смертность.

На наше поведение влияет второй демографический переход. Это универсальное явление, которое приходит ко всем социумам, ко всем странам и народам по мере того, как меняется их социально-экономическая модель. Очень обобщая, можно сказать, что модель традиционного общества — это общество, в котором основная часть населения занята сельским трудом. Соответственно, это общество, в котором урбанизация еще не произошла. В таком обществе опыт имеет большее значение, чем инновация. Жизнь происходит циклично: традиционность распознается по повторяемости, т.е. жизнь детей более или менее похожа на жизнь родителей. Успешный опыт выживания важно передать следующему поколению. Для аграрного общества характера ранняя смертность, высокая рождаемость, ярко выраженное разделение труда между мужчинами и женщинами, высокая роль религии, высокая роль кровного родства.

Как у нас наступает промышленная революция? В Европе ее последовательные волны совпадают с великими географическими открытиями и освоением новых земель и ресурсов. Горизонты видимого расширяются. Жизнь меняется. Люди начинают массово перетекать в города из сельской местности. Преимущественно крестьяне становятся преимущественно рабочими. Одновременно происходит некоторый технический и научный прогресс, некоторые успехи в области медицины и гигиены. Что за этим следует? Рост рождаемости при снижающейся высокой смертности, особенно материнской и младенческой. Это первый демографический переход. То есть, грубо говоря, когда появляется немного больше еды и товаров, начинается всплеск рождаемости. В этот период начинается то, то в науке называют мальтузианской теорией, предсказанием мальтузианской катастрофы. Британский ученый Томас Мальтус рассчитал, что если население земли продолжает увеличиваться такими же темпами, оно через рассчитываемое время съест все ресурсы.

Эти пророчества не сбылись — мальтузианской катастрофы не наступило, хотя ждать ее продолжают до сих пор. Но в реальности вслед за первым демографическим переходом наступает второй. Когда у вас более или менее случилась урбанизация и индустриализация, складывается более сложное и многоукладное общество и более сложная экономика, которая состоит не только из промышленного производства, но и из растущего сектора услуг. Одновременно наука, технологии и медицина развиваются. Усложненное общество начинает позволять женщинам иметь образование и работу. Вслед за этим происходят следующие вещи: рождаемость падает, продолжительность жизни растет. Общество стареет, т.е. общество преимущественно состоит не из молодежи, потому что люди живут дольше.

— Т.е. мы сейчас находимся на второй демографическом переходе?

— Совершенно верно, и под «мы» подразумевается все человечество. Еще одно свойство второго демографического перехода заключается в том, что чем позже он к вам пришел, тем быстрее он случится. Для того, чтобы в Великобритании среднее количество детей на одну женщину сократилось с 6-ти и более до 3-х и менее, понадобилось 95 лет. В Китае это произошло за 11 лет, в Иране — за 10. То есть, чем позже вы начинаете, тем быстрее с вами это происходит. Второй демографический переход не щадит никого. Он не зависит от религии, расы, этничности, традиций и исторического наследия. Нет таких людей, которые не попали бы под него. Потому что по большому счету он означает улучшение качества жизни. Ваши дети не умирают, вы сами живете дольше, у вас есть выбор, вы не обязаны рожать каждые два года. Как только людям показывают такую возможность, они немедленно начинают ей пользоваться. Какого бы они не были цвета, религии и чего бы у них не было в прошлом - мы это видим по статистике использование контрацептивов в различных странах мира. Не надо думать, что существуют какие-то экзотические люди, которые очень любят жить традиционной жизнью и страшно за нее держаться. Все довольно быстро начинают переходить к новому образу жизни.

— В своей лекции в Казани, посвященной новому викторианству, вы сказали, что современное общество все больше закрепощается, а не наоборот. Было бы логично предположить, что сексуальные свободы должны расти в таких условиях.

— Я не говорила, что общество закрепощается, я говорила, что поведенческие практики меняются. И они меняются не таким линейным образом, как можно было бы предположить. Действительно, глядя поверхностно, может казаться, что с увеличением социальной роли женщины и ростом их свобод степень этой самой сексуальной свободы, и в особенности свободы в публичной сфере, будет расти. На самом деле — ничего подобного. Предполагать, что женщины в первую очередь заинтересованы в сексуальной свободе — это несколько нереалистично. Если уж на то пошло, то женщины в первую очередь заинтересованы в оплате и иных формах компенсации за репродуктивный труд. И это будет проблемой XXI века.

Сейчас это большой вопрос, который обсуждают и экономисты, и феминистическое движение, и представители социальных наук. Вот этот самый второй ВВП — неоплачиваемый репродуктивный труд. Это не только рождение детей, это и работа по дому, поддержание социальных связей, это и уход за пожилыми, за больными, это то, что привычно делают женщины, и очень часто они это делают бесплатно. Перед обществом возникает вопрос, как этот дисбаланс выровнять, не только потому что это несправедливо (этим социум как раз не очень заморачивается), но еще и потому, что это решение проблемы новой занятости. В постиндустриальной экономике самый растущий сектор — это услуги. Для того, чтобы экономика крутилась, услуги должны быть оплачены, потому что мы по-прежнему через деньги осуществляем наш экономический оборот. Поэтому экономики мира заинтересованы в том, чтобы эту сферу, которая сейчас является теневой, вытащить на поверхность.

— А что касается «нового викторианства», т.е. закрепощения общества?

— Здесь хотелось бы понять, что речь идет о конкретном историческом явлении. XX век был специфическим по многим параметрам и, видимо, не будет похож на то, что будет происходить дальше, как он не был похож на век, ему предшествовавший. Индивидуалистическое, атомизированное массовое общество ХХ века — плод очень специфической фазы развития экономики и производства, когда образовались большие города и при этом они были сконцентрированы вокруг промышленных производств. В этом обществе человек был анонимен. Он не был привязан ни к семье, ни к классу, и жил сам по себе. Это сейчас нами воспринимается как некий идеал человеческой свободы и независимости. Но при этом надо понимать, что это для людей, во-первых, было непривычно, а во-вторых, довольно дискомфортно. Человек все равно продолжает быть социальным существом или политическим животным, как говорил Аристотель. Он стремится к общению с себе подобными.

Массовой практикой является серийная моногамия. Брак обычно заключается на срок выращивания детей, до некоего возраста их социальной самостоятельности. Потом заключается второй брак с такими же целями.
Вот это постиндустриальное общество, которое мы еще толком не видим, судя по всему будет базироваться на услугах, а не производстве. А услуги — это коммуникации. А коммуникации — это сфера социального. Поэтому я говорила о том, что может быть какие-то практики традиционного общества будут возвращаться на новом техническом уровне. Например, взаимосвязанность, репутация, единая идентичность. У человека индустриальной эпохи есть несколько идентичностей: профессиональная, личная, хобби. И каждая из них независима друг от друга. Тогда появляется мораль «неважно, какой он человек, важно, какой он специалист». В традиционном обществе все работает не так: у человека есть одна идентичность. И если он, например, нечестно играет в карты, он не может командовать полком. Хотя, казалось бы, эти вещи не связаны.

Сейчас мы видим некоторое возвращение единой идентичности. Нам говорят: «Неважно, что он хороший актер, он хватал несовершеннолетних мальчиков за попы. Поэтому мы не будем смотреть фильмы с ним и снимать его тоже не будем». Это и есть возвращение целостной традиционной идентичности. Людям, воспитанным в ХХ веке, это не нравится. Они считают, что это новое пуританство, что это цензура и откат назад от тех свобод, которые были в ХХ веке. Тем, кто формировался в XXI веке, кажется, что это гуманизация, которая снизит уровень насилия. Я подозреваю, что правы, как обычно, и те, и другие. Уровень насилия снижается и будет снижаться дальше. То, что в XX веке называлось свободой и приватностью, будет уходить. Приватность уже ушла. Закрытой частной жизни больше нет. И человечество с этим как-то смирилось. Может быть в дальнейшем с развитием технического прогресса появятся новые инструменты для защиты этой приватности, а может быть и нет, потому что люди на самом деле не хотят быть анонимными, а хотят быть видимыми и оцениваемыми.

— Какое место в этой истории занимает институт семьи? К нему отношение тоже пересматривается?

— Опять же в ХХ веке появилось такое явление, как возможность выживания в одиночку. Это новая вещь для человечества. Создание семьи и принадлежность к клану были условием выживания. Не предметом выбора, не средством быть счастливым, а тем, благодаря чему ты не замерзнешь зимой и с голоду не умрешь во все остальные сезоны, и тебя не зарежет первый встречный на дороге. Поэтому изгнание было смертным приговором. Атомизированный человек — покойник. В ХХ веке ситуация изменилась. В условиях города можно жить одному. Как следствие, появились совершенно другие требования к семье и вообще к отношениям. Не выживание, а счастье, самореализация, сексуальное удовлетворение, общие интересы. Семья перестала быть таким важным инструментом передачи собственности — передается скорее социальный статус. Соответственно, на семью стали смотреть иначе. Концепт романтической любви, зародившийся в высокое средневековье под совокупным влиянием культа девы Марии, арабской любовной лирики и условностей придворного этикета, стал общеобязательным. Не просто предметом для сказки, а чем-то, на что люди, по их мнению, имеют право.

Что происходит дальше? Эти самые высокие требования ложатся тяжким грузом на плечи индивидуума. В традиционном обществе он был свободен от тяжести выбора, теперь он должен делать выбор и нести за него ответственность. При этом сказать, что люди массово передумали жениться, нельзя. В мире продолжает заключаться высокое количество браков. Сейчас Китай и Россия первые в мире по количеству заключенных браков на 1000 человек, однако Россия на первом месте среди развитых стран по количеству разводов на 1000 человек. Но в принципе, это характерно для всего мира в целом. По-прежнему браки заключаются, по-прежнему престиж брака велик, но при этом много разводов, потому что люди многого хотят друг от друга, и они свободны в своем выборе как в одну, так и в другую сторону.

Что будет дальше? Сказать, что институту брака что-то сильно угрожает, мы не можем. Если ему что-то угрожает — это никак не однополые браки, а возможность жить в одиночестве. Сейчас тот способ организации семейной жизни, который характерен для городского населения, называется у социологов серийной моногамией. Это традиционный парный брак, в котором партнеры ожидают друг от друга верности, но который при этом не длится особенно долго, а потом сменяется другими отношениями. Полиамория и её варианты (отношения, в которых для обоих партнеров допускается возможность любовных отношений вне пары — прим. авт.) не очень распространены. Они более распространены, чем мы полагаем, поскольку об этом по-прежнему не принято говорить, но они все еще не являются массовой практикой. Массовой практикой является серийная моногамия. Брак обычно заключается на срок выращивания детей, до некоего возраста их социальной самостоятельности. Потом заключается второй брак с такими же целями. Вот так в основном и живут городские жители.

— А что насчет мусульманских стран, где до сих пор заводят по пять детей? Серийная моногамия в этих условиях представляется с трудом.

— Вы несколько ошибаетесь. Второй демографический переход приходит и в мусульманские страны. Посмотрите на цифры: рождаемость там также снижается и продолжительность жизни растет, при этом формы брака продолжают оставаться более традиционными. Зачастую поведенческие практики более консервативны, чем те условия, в которых они создаются. Насколько я понимаю, в мусульманских странах заключается брак, который является нерушимым, и разводы по-прежнему мало реализуемы. Брак — это все еще объединение двух кланов, соответственно, мужчина, который попытается бросить свою жену, навлечет на себя активное недовольство ее родственников. При этом внутри этого союза возможны более свободные отношения — конечно, в большей степени для мужчины, чем для женщины.

— Насколько я помню, в своей лекции, говоря о том, почему меняется сексуальное поведение, вы упомянули феминизм и мусульманский рынок.

— Это довольно сложная мысль, но я постараюсь ее объяснить. Ко всем приходит второй демографический переход. Все вовлечены в процесс глобализации и процесс перехода от индустриальной к постиндустриальной экономике. Нет никаких оазисов традиционности. То есть они есть, но они маленькие и находятся в далеких джунглях. Большие страны, вовлеченные в международный экономический оборот, тем самым вовлекаются и в международный информационный и культурный обороты. Поэтому я действительно говорила о том, что потребительский капитализм идет к тому, чтобы абсорбировать миллионы мусульман в качестве своих клиентов, потребителей. Это процесс двусторонний. Для этого сама потребительская сфера должна стать приемлемой для этих людей, но и они будут меняться.

Но я полагаю, что эта новая мода на объемные закрытые длинные вещи не случайна. Вы посмотрите сколько сейчас на показах моделей с закрытой головой… Это, конечно, мода такая. Это творцы экспериментируют с различными формами и структурами. Это все правда, но при этом тот, кто не модный, как я, например, а занимается социальными науками, начинает в этом видеть что-то подозрительно знакомое. А не хотят ли модные дома эту клиентуру проглотить? Ту самую клиентуру, которой хочется носить длинную закрытую одежду, и чтобы на голове что-нибудь было. Это не значит, что мы все с вами нарядимся в хиджабы. Но нам очень много сейчас рассказывают о том, что открытая одежда — это на самом деле нехорошо, потому что это делает женщину сексуальным объектом. А когда она во всем закрытом — это наоборот empowerment (в феминизме обретение внутренней силы и уверенности в себе — прим. авт.). Я вам так скажу: потребительский капитализм может все. Он может придумать, что угодно и объяснить что угодно, потому что он может продать что угодно. С с непростой задачей сопряжения феминизма и ислама он справится тоже.

— Получается западный мир будет двигаться в сторону восточного, а восточный в сторону западного?

— Скажем так, на этой площадке потребления, стремления к индивидуальному счастью и удовлетворению своих потребностей встретятся все. Все изменятся, и каждому будет продано то, что отвечает его потребностям. Это, еще раз повторю, двусторонний процесс.

https://rus.postimees.ee/6692891/ekaterina-shulman-esli-chto-to-i-ugrozhaet-institutu-braka-eto-ne-odnopolye-braki-a-vozmozhnost-zhit-v-odinochestve

Запесоцкий - Неласковый май 1968

Полвека назад, в мае 1968 года, во Франции начались студенческие беспорядки, мгновенно захватившие западный мир и поразившие масштабами и направленностью воображение современников. Их назвали тогда «молодёжной революцией».

Бунт молодёжи был быстро подавлен «обществом взрослых», его лидеры успешно интегрировались в систему, против которой протестовали. Остались воспоминания – море научной литературы и художественных произведений, посвящённых исследованию тех событий.
Вспоминая всё это сегодня, обозревая события того бурного мая как бы сквозь толщу полувекового опыта эволюции Запада, я прихожу к выводу, что «молодёжная революция» знаменовала собой своего рода лебединую песню, конец великой эпохи классического капитализма, начало его реального загнивания. Того весьма длительного и многослойного процесса, в результате которого практически весь мир (кроме российских «либералов») перестал считать Запад примером, образцом в своём развитии.

Как это было

Детальное описание тех событий способно поразить воображение любого читателя. Студенческие беспорядки начинаются в Сорбонне и Нантере. Из университетов изгоняются преподаватели, бунтари воздвигают баррикады. Бьют чернильницы о стены и пишут лозунги, тотально отрицающие весь буржуазный уклад жизни, всю традиционную культуру общества: от «Человечеству не видать счастья, пока последнего капиталиста не задушат кишкой последнего бюрократа!», «Освобождение человека должно быть тотальным, либо его не будет совсем», «Запрещается запрещать», «Освободим коммунистов Индонезии» до «Пролетарии всех стран, развлекайтесь!», «Никогда не работай!», «Нам нужен мужчина каждый день», «Нет экзаменам», «Алкоголь убивает, принимайте ЛСД»…
Начинаются массовые демонстрации, ожесточённые столкновения с полицией. К студентам присоединяются другие слои населения. 8 мая в нескольких городах Франции проходит первая стачка под лозунгом «Студенты, рабочие и учителя – объединяйтесь!» с пением Интернационала.
Полиция не справляется с ситуацией. Счёт раненым с обеих сторон ведётся на тысячи. Профсоюзы поднимают рабочих на захват крупных предприятий, стихийно возникающие общественные комитеты организуют распределение продовольствия среди населения. Бастуют телефон, телеграф, почта, общественный транспорт. К 20 мая число бастующих достигает 10 миллионов. Всеобщая забастовка. Социалисты требуют создания Временного правительства.
Но во главе страны – крепкий орешек по имени де Голль. Власть применяет силу. Ночь на 25 мая получает название «кровавой пятницы». 30 мая президент объявляет о роспуске Национального собрания. В июне порядок восстановлен. Запрещены ультралевые группировки, взяты под контроль университеты и промышленные предприятия. В конце июня проходят парламентские выборы, на которых сторонники де Голля впервые в истории Франции получают абсолютное большинство. Революция закончена.
Симптоматично, что практически параллельно «самовозгорание мятежного духа» прошло во многих странах Западной Европы, в США и Японии. Но так же быстро угасло, оставив, правда, в общественной памяти весьма специфические впечатления. Недоумение, потрясение и шок – пожалуй, самые подходящие слова для описания эффекта, произведённого «красным маем».

Что это было? О сути и причинах

Несмотря на подробнейшие описания событий тех дней, массу документов и свидетельств, серьёзную аналитику, исследования протеста средствами искусства, вопрос «Что это было?» не закрыт до сих пор.
А было разное. В едином хаосе общественного протеста слились как бы разные потоки общественных мироощущений.
Общий антибуржуазный пафос протеста, конечно, несомненен. В политической плоскости зачинщиков бунта обычно именуют гошистами – левыми радикалами, экстремистами, которых относительно условно разделяют на анархистов и троцкистов. Революционеры «красного мая» резко противопоставляли себя традиционным левым, в том числе коммунистам.
В этой связи следует упомянуть организованный студентами за несколько месяцев до майских событий многотысячный митинг против правительственного курса в сфере образования, который спонтанно перерос в чествование погибшего Че Гевары: «Че – герой, буржуазия – дерьмо! Смерть капиталу, да здравствует революция!»
Между тем массовая поддержка «леваков» широкими слоями населения оказалась неожиданной, застала «общество взрослых» врасплох. Ведь протестный пафос студенчества «вдруг» возник на фоне спада традиционного революционного движения Европы и Северной Америки, который был связан с ростом производства и повышением благосостояния рабочего класса, большая часть которого, развращённая «обществом потребления», тогда становится «рабочей аристократией» и неплохо чувствует себя в капиталистическом обществе. Руководство коммунистических партий в этой связи отказывается от революционного преобразования мира, переориентируясь на частичные реформы, работу в местном самоуправлении, в профсоюзах, создание «антимонополистической демократии», которая должна предшествовать этапу социалистической революции. Неслучайно руководство СССР того времени берёт курс на «мирное сосуществование» с империализмом.
Необходимо отметить, что на Западе были извлечены серьёзные уроки из победы российской революции 1917 года. Появилась Международная организация труда, призванная снимать антагонистические конфликты между работниками и работодателями. Стала неуклонно повышаться социальная защищённость людей труда, совершенствовались правовые механизмы их защиты. Низы получали всё больший доступ и к материальным благам, и к культуре.
Молодёжная революция 1968 года происходит в период беспрецедентного для Франции ХХ века длительного экономического роста, формирования «потребительского общества». Примерно та же ситуация характерна и для всей Западной Европы, для США.
Однако разными поколениями приближение к изобилию воспринимается по-разному. Если для старших экономическое процветание – тяжким трудом проложенная дорога в рай на земле, а социальная стабильность – счастье, заработанное после ужасов войны, то для новых поколений молодёжи относительное материальное благополучие – нечто само собой разумеющееся. Этакая «данность». И ценность жизни без социальных потрясений не очень-то прочувствована в силу отсутствия иного опыта.
В этот период благодаря упорному труду старших поколений и научно-техническому прогрессу, росту производства материальный уровень жизни даже самых малоимущих слоев молодёжи на Западе впервые в человеческой истории позволяет ей создать свою молодёжную культуру, отличную от общепринятой, от «культуры взрослых». Понижаются социальные барьеры, огромные массы молодёжи вовлекаются в образование, сосредотачиваются в кампусах. Молодёжь выходит на арену общественной жизни как относительно автономная социальная группа с иной, своей собственной шкалой ценностей.
И обретает своих идеологов в лице таких философов старшего поколения, как Жан-Поль Сартр, Герберт Маркузе и др. Левая профессура же утверждает, что рабочий класс в «обществе потребления» теряет свою революционность, так как ему теперь «есть что терять, кроме своих цепей». А подлинно революционным классом якобы становится молодёжь. И это мнение вроде бы подтверждается всем жизненным контекстом, окружающим студентов Запада во второй половине 60-х.
На самом же деле что терять студенческим слоям молодёжи есть. Но относительное материальное благополучие, отсутствие необходимости бороться за выживание стимулирует интерес к духовным ценностям, нравственным исканиям. Увы, общий культурный уровень масс не позволяет им сколь-нибудь серьёзно углубляться в поиски смысла жизни. «Sex, drugs, rock-n-roll» – вот крае­угольные камни размежевания отцов и детей. Именно в это в итоге и выливается антибуржуазный протест.
Следует отметить, что сама постановка вопроса гошистами о нравственности, гуманизме, справедливости, поиске духовных ориентиров была не нова. Новым и шокирующим старших было то, что проблематика духовных ценностей в противовес ценностям материальным была выдвинута относительно благополучной частью общества, да ещё в условиях сравнительного общего благополучия на Западе.
При внимательном рассмотрении дело обстояло всё же несколько иначе. Непосредственно перед маем 1968 года стали заметны симптомы некоторого ухудшения экономической ситуации. Количество безработных во Франции стало расти и приблизилось к полумиллиону. Их ряды пополнялись в первую очередь за счёт молодёжи. Диплом Сорбонны стал означать что-то вроде справки о грядущей невостребованности работодателем. Два миллиона рабочих получали минимально возможную по закону оплату труда. Ухудшались условия труда и социальной поддержки.
Сохранение темпов экономического роста потребовало в этот период новых инвестиций, в том числе – интенсификации наёмного труда, сверхурочной работы. 40-часовая рабочая неделя к середине 1960-х выросла до 45 часов.
В высшем образовании обозначились проблемы с размещением студентов в общежитиях, транспортом, финансированием университетов. Страна не справлялась с взятыми темпами расширения доступности образования.
В итоге массы, вовлечённые в высшее образование, обнаружили, что движутся по жизненным траекториям, неведомым ранее их родителям, их социальным слоям. И будущее в этой ситуации для них выглядит пугающе неопределённым.
В отличие от маршрута «школа – работа», удлинение образовательного периода в университетах означало для многих «тусовку» на студенческой скамье с массой привилегий, но без ответственности. Освобождение от контроля учителей и родителей, погружение в атмосферу индивидуальной свободы, не основанной на фундаменте необходимого воспитания… То есть взрослая жизнь со всеми её прелестями, но без забот. Страх перед будущим возникал как нежелание брать на себя ответственность за что-либо, работать и создавать семью.
Отсюда – и гедонистическая направленность протеста. Примечательны лозунги: «Скука контрреволюционна», «Твоё счастье купили, укради его», «Звонит будильник. Первое унижение за день», «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства», «Никогда не работай»…
В итоге оказалось, что «общество взрослых», истеблишмент ждёт благодарности от подрастающих поколений за включение социальных лифтов, благополучную жизнь, доступ к образованию, но слышит раздражённый вопрос: «Спасибо, конечно, но что мы получим дальше, как нам дальше жить?»
В любом случае перед нами – конфликт нового типа, абсолютно «неклассический» феномен, не имеющий прямого отношения ни к теории Маркса, ни к ленинской формуле «низы не могут, а верхи не хотят». Странная «революционная ситуация» в благополучной и сытой стране с уверенно развивающейся экономикой, распухающей от сверхприбылей научно-технической революции и неоколониальной политики. И странные «революционеры» – элитарная социальная группа. Мятеж, который не ставит перед собой никаких определённых целей, кроме реализации, казалось бы, запредельной стихии разрушения.
Действительно, недовольство студенток, которым дирекция общежитий не разрешала оставлять у себя на ночь мальчиков, было несколько несоизмеримо с агрессией бунта и стремлением его участников нанести максимальный ущерб несущим конструкциям общества, социальным институтам государства…
Позднее мировая практика также не знала ничего подобного ни по масштабам, ни по накалу страстей, ни по тотальному отказу молодёжи от культуры «общества взрослых».
Думается, понимание данного феномена может быть обретено лишь в контексте общего развития западного капитализма. «Красный май» – точка бифуркации его эволюции, надлома, подготовленного ходом всей предшествующей истории. Что это было – можно понять лишь с учётом последующего полувекового опыта.

Духовность или потребление? Жизнь после мая

Если отбросить всю карнавальную мишуру молодёжного протеста, то окажется, что «общество взрослых» не нашло убедительного ответа на главный вопрос, сформулированный в 1968 году новыми поколениями: о смысле жизни.
Разумеется, «майская революция» изменила политическую атмосферу Франции да и всего Запада. Она способствовала демократизации высших и средних учебных заведений, расширению возможностей для политической деятельности на территории университетов и студенческих городков. Принятый «Закон об ориентации» координировал действия университетов с экономической обстановкой в стране, снижая тем самым риск безработицы для выпуск­ников.
Но главным всё же стало не это. Запад начал стремительно трансформировать свою социально-экономическую формацию. Наверное, фантасты-романтики могли бы предположить сценарий развития, при котором власть имущие приближали бы общество к «эре милосердия» – гуманизация общественных отношений, ликвидации социального неравенства, воплощению лозунгов «свободы, равенства, братства». Но «эра милосердия» – репертуар российских идеалистов. Запад же взялся за воплощение на практике альтернативного идеологического комплекса, строительство «общества потребления».
Конечно, социальные функции государств там (до последнего десятилетия) усиливались, но ведущими тенденциями стали всё же: фундаментальные изменения рынка вплоть до утраты им роли локомотива экономического развития; деформация национальных элит и потеря ими способности к генерации новых смыслов, выявлению перспективных путей развития; тотальное перерождение демократии; возрастание манипуляций обществом и уничтожение свободы слова; разрушение христианской матрицы развития культуры.
Прошедшие 50 лет можно характеризовать как воцарение так называемого неолиберального капитализма, приведшего Запад в очевидный тупик.
Эффективность классического капитализма базировалась на свободном рынке с его стихийной принудительностью экономических механизмов. В основе лежала конкуренция производителей, борьба за удовлетворение потребностей потребителей на основе производства качественного товара. И этот рынок ушёл в прошлое.
Центр тяжести производства переместился из фабричных цехов в головы людей. Материальное производство вытеснилось на периферию экономики производством смыслов. И сами потребности людей стали производиться как продукты. Современное «информационное общество» не стало сферой свободной жизнедеятельности людей, явив собой по сути лишь новую форму государственно-монополистической организации производства.
Конец 60-х – начало 70-х годов – период, когда относительно свободная интеллектуальная жизнь Запада решительно сменяется тотальной манипуляцией сознанием. Радикально меняются механизмы формирования и функционирования элит.
В «домайскую» эпоху особую роль в обществе играли интеллектуалы – писатели, философы, учёные, профессора. Они пользовались значительной свободой в анализе реальности, генерации идей и донесении их до общества, оказывали на его развитие существенное, а иногда и ключевое влияние. Их зависимость от экономической и политической элит была сравнительно слабой.
После «красного мая» практически всё духовное производство Запада было приватизировано монополистическими структурами. Как и само государство. Интеллектуалы превратились в служащих корпораций, производящих идеи по их заказу и в их интересах, всё чаще – без связи с реальностью. Или связанных, но не улучшающих бытие с точки зрения общественного блага. Крупная буржуазия создаёт духовный продукт в собственных узкокорыстных интересах и навязывает его через систему СМИ, с помощью механизмов распространения массовой культуры. Аналогичным образом приватизируются институты функционирования демократии, что приводит к вырождению политического класса, исчезновению политических лидеров уровня Франклина Рузвельта, Шарля де Голля.
И неслучайно сегодня лидеры стран Евросоюза за редкими исключениями образуют единообразный ряд безликих чиновников, а избранный вопреки воле сложившейся в США властной элиты Дональд Трамп практически лишен возможности реализовывать свои предвыборные обещания.
Превращение свободы слова и демократии в товар означает вступление капитализма на Западе в фазу критического перерождения. Перерождение это уже называют злокачественным. Но подобные оценки, выработанные крупнейшими в мире учёными, тщательно замалчиваются российскими буржуазными СМИ. Хотя практически весь остальной мир уже давно не считает Запад сколь-нибудь перспективной моделью социально-экономического устройства.
Особенно активно в мировом сообществе критикуется культурное перерождение Запада, отказ от христианства с его системой ценностей, общей для традиционных мировых религий.
Весь спектр нынешних глобальных кризисов (истощение запасов энергии, климатические изменения, рост терроризма, множащиеся техногенные катастрофы, загрязнения среды обитания человека и т.д., и т.п.) в мире всё больше связывают с кризисом западной модели развития, цивилизационной парадигмы. По какому пути пойдёт человечество в дальнейшем – вопрос, не имеющий пока чёткого ответа. Видимо, впереди эпоха конкуренции нескольких различных моделей.
Образно говоря, историю капитализма можно представить как захватывающий сериал, где серии – различные фазы его эволюции, определённые эпохи. Так вот «красному маю» в этой истории, по-моему, принадлежит роль титров «Конец» в одной из последних серий. Увы, скорее всего, самой благополучной…

http://lgz.ru/article/-19-6643-16-05-2018/nelaskovyy-may-1968-go/

Фильмы про май 1968 : https://sbitnevsv.livejournal.com/1518678.html