January 10th, 2019

Сандра Сигнарсдоттир - священница из Стокгольма

Я — Сандра, я ношу розовые «найки», и я — священница
ИННА ДЕНИСОВА ПРОВЕЛА ОДИН ДЕНЬ В КОМПАНИИ СО СТОКГОЛЬМСКОЙ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЬНИЦЕЙ


Утро

Через площадь бегу к церкви Густава Васы, что в Васастане, знаменитом районе Астрид Линдгрен и Карлсона.
Сандра Сигнарсдоттир, служительница этой церкви, назначила мне встречу без пяти девять. Опаздывать нельзя. Во-первых, потому, что в Швеции никто не опаздывает. Во-вторых, в девять начнется литургия, а нужно еще успеть познакомиться.
В правом углу центрального нефа на стульях ждут несколько человек. Пытаюсь вычислить священницу по внешним признакам.
«Сандра — это я», — помогает мне блондинка в серебряной юбке и розовых «найках».
Рядом с Сандрой — Карин, тоже священница.
Карин надевает белую ризу с зеленой полосой (у лютеран риза называется альбой, а полоса ткани, переброшенная через плечо, — столой; зеленый цвет означает, что сегодня обычный, а не праздничный день). Сандра застегивает колоратку — белый воротник, похожий на ошейник, деталь ритуального облачения, по которой люди узнают священнослужителя.
Начинается месса.
Будничные богослужения не так важны, как воскресные, и все же порядок их неизменен. Карин ведет богослужение: поет «начальную песнь», затем читает псалом. Кроме меня в церкви четверо: старушка с большим украшением на шее, двое мужчин, крупный и поменьше, и еще одна мечтательная дама лет 50 с пластиковым стаканом кофе в руке.
Рядом с Карин — ваза с пионами и сиренью. На щеке — микрофон. Слова из Писания, произнесенные по-шведски, отскакивают от него, улетая под купол. Причастие — самая красивая часть литургии. На длинном столе — две свечи в прозрачных подсвечниках, чаша, графин с вином. Священницы ломают круглые хлебцы. Причастив, жмут руки прихожанам. Желают мира. Снова читают молитву. Снова поют.
Служба длится всего двадцать минут.
«Моя молитва была такой: спасибо Богу за любовь, которую он явил нам на кресте», — Сандра возвращается на соседний со мной стул.
— Вы знаете все молитвы наизусть?
— Не все, но много. Менять слова нельзя. Священнику не следует делать все, что взбредет ему в голову. Если меняешь порядок воскресной мессы, можешь получить предупреждение. После нескольких предупреждений могут отобрать колоратку.
— У кого-то отбирали?
— Случалось. Но не за неправильную мессу. У нас есть журнал Svenska kyrkan, посвященный церкви. Примерно раз в год в нем пишут о нарушениях, совершенных священниками. Последний раз разжаловали священника, вступившего в отношения с несовершеннолетней прихожанкой. Мужчину. Что характерно, большинство преступлений в мире совершается мужчинами. Кстати, не могу вспомнить, чтобы хоть раз разжаловали женщину.
Закон, разрешающий рукоположение женщин, был принят в Швеции в 1958 году. Первую женщину рукоположили в 1960 году. Сегодня женщин-пасторов в Швеции около сорока процентов.
— Про шведских женщин известно, что они независимые и сильные. Швеция — самая секулярная страна в мире. И тем не менее даже для Швеции я — экзотическая. Молодая, в сникерсах и серебряной юбке. Даже здесь я считаюсь прогрессивным священнослужителем. У нас тоже много консерваторов: полно таких, кто считает, что женщина не может быть священником. Или что не нужно венчать геев. К счастью, таких нет у нас. Моя коллега Карин, например, состоит в браке с женщиной, у них двое детей — трехлетняя девочка и четырехмесячный сын. Также я знаю, что есть один священник-трансгендер, я читала о нем в церковном журнале. Не помню, где он работает. Горжусь тем, что это возможно. Горжусь, что служу в церкви, для которой любовь важнее осуждения.
В ближайшее время Сандра планирует стать викарием.
— Весь год я ездила на занятия в Уппсальский университет. В декабре буду сдавать экзамен. Если сдам — буду подавать резюме на должность викария. Викарий — это, в первую очередь, лидер. На курсе учат, как быть лидером: как решать проблемы, достигать целей и вести подчиненных в нужном направлении.

Кофе-брейк

Полчаса до следующего пункта в расписании священника.
Выходим из церкви, идем пить кофе на террасу в кафе напротив. В Стокгольме жара, плюс тридцать три — такое в последний раз случалось при короле Густаве Васе. Почитаемый шведами король, живший в XVI веке, спас страну от датчан и узаконил Реформацию, сам став главой церкви. С того времени церковь и государство были неделимы и разделились всего 18 лет назад, в 2000 году, из соображений оптимизации.
Ничего, впрочем, особенно не изменилось. Большинство жителей страны, входящей в десятку лидирующих по количеству атеистов, являются добровольными членами Церкви Швеции. И платят государству налог на ее содержание (один процент от зарплаты). Шведы, неважно, верующие или нет, предпочитают крестить детей и венчаться, поскольку это знакомый с детства и привычный уклад жизни.
— В церкви Густава Васы служат 24 человека, — рассказывает Сандра, — у всех неплохая зарплата. Для сравнения: моя подруга работает психиатром, наши зарплаты одинаковые.
Спрашиваю ее о начале пути.
— Когда мне было девять лет, умер папа. У него был рак. И появились вопросы, слишком взрослые для девятилетней: «Где он? Мы еще когда-нибудь увидимся? Есть ли жизнь после смерти?»
После школы я изучала Medical Technical Economics в колледже, но мне было не слишком интересно. Я всегда любила спорт, поэтому вскоре начала подрабатывать персональным тренером. Но ответ на вопрос о смерти так и не был найден. В 25 лет в его поисках я пришла в Стокгольмскую школу богословия (Stockholm School of Theology). В то время я еще не была уверена, что стану священницей. Потребовалось еще много лет, чтобы услышать зов сердца.
С моим мужем мы вместе 20 лет. Я встретила его в 15, вышла замуж в 26 лет. Его зовут Андреш. Он — плотник, у него собственный бизнес, он красит окна и фасады.
Муж никогда не спрашивает меня о работе. Он верующий, но дома мы не обсуждаем вопросы веры. По воскресеньям иногда ходим вместе на семейную мессу. Дома я не сижу и не читаю Библию, нужно заниматься детьми и стричь газон.
Мы живем в пригороде, близко к городу, в частном доме. Вокруг деревья и парки. И, мне кажется, это очень здорово, поскольку в Стокгольме все куда-то бегут и спешат.
— Церковь может вмешиваться в вашу частную жизнь?
— Нам могут диктовать правила поведения. Епископ, например, не одобрит священника-экстраверта, тусующегося каждую ночь, открытого к сексуальным связям.
Когда я подавала прошение на соискание этой должности, мне дали почитать этический кодекс. Правила для священнослужителя. В случае, если у тебя есть отношения, они хотят, чтобы ты женился или вышел замуж. Ты можешь быть синглом, это нормально. Но если ты сингл, выкладывающий фотографии с вечеринок в обнимку с разными людьми, начальство этому не обрадуется.
К соцсетям у церкви вообще особые требования. Мой персональный инстаграм-аккаунт закрытый, я зарегистрирована под ником. Я веду его ради детей. Людям, приходящим в церковь, незачем видеть меня на пляже в купальнике. Есть еще один инстаграм-аккаунт, рабочий.
Аккаунт в Фейсбуке нас просят вести под настоящим именем. Просят не иметь двух разных лиц.
Вот мой профиль (показывает страничку в телефоне), мы с моей молодежной группой, с моими конфирмантами, в Италии. Вот репетиция конфирмации. А вот группа молодых матерей, с которыми вы сейчас познакомитесь (смотрит на часы).
Возвращаемся в церковь.
— В прошлый четверг мы бегали пятикилометровый марафон. Я бежала в колоратке. Люди останавливали меня и спрашивали: «Вы что, священница?»
— Для нас колоратка — несчитываемый предмет.
— А что носят православные священники в России? Рясу?
— И скуфью, черную шапку.
— Бегать, наверное, было бы неудобно.
— Наши священники не бегают и не прыгают. Они слишком солидные.
— Конечно. И еще священником у вас может быть только мужчина, не правда ли?

Церковь Густава Васы

Сандра уходит наверх переодеваться. У меня несколько минут, чтобы осмотреть интерьер.
Храм был заложен в 1906 году, после разделения прихода церкви Адольфа Фредрика (в Швеции часто называют церкви именами королей, и это ни у кого не вызывает вопросов). Идеей архитектора Ари Линдгрена было сделать центральный неф в необарочном итальянском стиле. В композиционную основу положить греческий крест (равносторонний, как у храма Христа Спасителя), а купол поднять на 60-метровую высоту. Главное украшение церкви — огромный барочный алтарь, вырезанный в 1731 году для церкви в Уппсале скульптором Берхардом Прехтом, который держал за образец алтарь в Il Gesu, крупнейшей иезуитской церкви Рима, и показавшийся заказчику слишком уж католически вычурным, поэтому в итоге алтарь оказался здесь, в церкви Густава Васы. Сегодня этот алтарь — повод для гордости, хотя из-за него церковь и совершенно не выглядит протестантской.
Другая сверхценность — орган, известный на всю страну, сделанный по просьбе композитора Отто Ульсона, служившего в этой церкви органистом. С тремя мануалами, педалью, 75 регистрами и тембром в духе позднего романтизма. Еще один орган, более новый, — поменьше, с классическим тембром — был подарен церкви в 1992 году.
«Мы любим говорить, что наша церковь с точки зрения архитектуры и ценности ритуальных предметов — самая важная в Швеции», — Сандра в черном спортивном трико незаметно появляется у меня за спиной.
Выходим из церкви. Священник Сандра бежит нести службу в Васапарк (Vasaparken).



Тренировка

Городской парк полон жизни: велосипедисты, джоггеры, собаки. Ждем нашу аудиторию — девушек с колясками.
— Двенадцать лет назад я работала фитнес-тренером. Когда недавно стала думать, чем я еще могу пригодиться людям, на ум пришли бесплатные тренировки для недавно родивших женщин. Первый год они сидят дома, и им очень сложно восстанавливаться. Я предложила им приходить в парк с колясками, чтобы они совмещали прогулку с ребенком и тренировку. Повесила объявление в поликлинике, откликнулась куча мам.
Первой приходит Эмили, молодая блондинка. За ней Джессика, Лина, Эльза. У всех грудные дети. Коляски ставятся вместе, с ними оставляют чью-то семилетнюю дочку. Мамы во главе с духовно-спортивным лидером убегают вглубь парка. Сандра машет мне рукой; успеваю разглядеть тату в виде сердечка на запястье.



Офис

Чем занят шведский священник после обеда? Деловой перепиской в офисе. Снова возвращаемся в церковь, приезжаем на лифте на третий этаж, в опенспейс; в таком могла бы сидеть редакция делового журнала или аудиторская компания.
На рабочем столе Сандры — красный молитвенник, деревянный крест, стопка брошюр для продажи в детском кафе («в них собраны высказывания из Библии о том, что значит быть родителями»). Монитор, ноутбук.
— В офисе я провожу примерно пару часов в день.
Рассказывает, из чего состоят ее день и год. Вернее, дни — они все разные.
— Отвожу детей в детский сад и к девяти утра приезжаю на мессу. Еду в поезде: в Стокгольме тяжело парковаться, зато на метро 15 минут — и я на работе.
По утрам в будни в церкви почти никого нет. Зато в воскресенье прихожан не меньше сотни. По пятницам с 10 до 11:30 утра я занимаюсь «детской церковью»: провожу церемонию для детей, мам и пап. Мы раскладываем на полу одеяла, подушки, игрушки. Звонит колокол, я говорю приветственное слово, все зажигают свечи, мы поем, я читаю короткую молитву. А после перерыв на кофе с пирожными — типа испанской сиесты.
Моя специализация — работа с тинейджерами. У каждого священника есть специализация: Карин, например, чаще занимается крещением и венчанием. Я провожу конфирмации. В Швеции подростку нельзя пройти обряд без подготовки: он должен ходить в школу целый год. Занятия начинаются осенью, в первую неделю октября, и заканчиваются в мае. Дети ходят в школу раз в месяц и находятся там с 11 утра до 5 вечера. Сейчас в моей группе 33 человека. Каждому, подавшему заявку, я высылаю письменное подтверждение по электронной почте.
С сентября я также буду вести лидерский курс для молодых людей, которые сами хотят проводить конфирмации.
В начале ноября у нас «сезон мертвых», шведы посещают кладбища. После кладбища они всегда заходят в церковь. Так что у нас много работы.
Во время рождественской недели мы каждый день проводим праздничные службы. В Рождество в 11 вечера церковь полная: в прошлом году у нас было 1200 человек.
В феврале я еду на уикенд-трип с тинейджерами из школы конфирмации.
В марте мы начинаем готовиться к Пасхе — это самый напряженный период нашей работы.
На неделе у меня обычно случаются одно-два крещения и одна свадьба. Каждый второй четверг — похороны. Запросы приходят на общую почту к нашему координатору, он распределяет обязанности. Если мне достаются детские похороны, я могу отказаться, поскольку мне тяжело, и попросить более опытного человека провести церемонию вместо меня.

Эпилог

На конец рабочего дня у священницы запланирована большая встреча с парой, планирующей пожениться в конце лета. После встречи — еще несколько мейлов из офиса, и можно закрывать компьютер и спускаться в метро.
Пока молодые люди наливают себе чай, Сандра, представляя меня — «это журналист из России, но не волнуйтесь, Путин не контролирует ее работу», — соглашается на блиц из последних вопросов.
Говорим о Боге.
— Что думают о вашей работе друзья?
— Кто-то из них недавно сказал, что совсем не удивлен, что я в итоге оказалась в церкви.
— А незнакомцы?
— Пугаются. Иногда говорят: «Ой, простите, я не знал, что вы священница! А я только что сказал при вас неприличное слово». Чтобы утешить их, я отвечаю, что время от времени матерюсь сама.
— Вы верите в чудеса — что Иисус ходил по воде и воскресил мертвого Лазаря?
— У меня был выбор, я выбрала верить. Но я никогда не видела ни одного чуда в своей жизни.
— А верите ли вы, что верующий может исцелиться от последней стадии рака?
— Нет.
— Зачем нужна церковь?
— Она делает много хороших вещей.
— Например?
— Туда приходят люди, потерявшие близких. Когда у нас были теракты в Стокгольме в прошлом году, очень много людей пришло в церковь.
— Похоже, Бог любит Швецию. Почему он не любит Сирию?
— Никто не в силах понять Божий промысел. Я верю, что Бог в Сирии живет в людях, которые противостоят злу и облегчают жизнь страждущим.
— Что такое Бог?
— Все добро, что есть в мире. Я верю в Бога, который живет в лесу и в озере. Верю в Бога, который живет в больницах. Верю в Бога, который плачет так же сильно, как плакала я, когда умирал папа. Верю в Бога, который держал его за руку в минуту смерти.

https://www.colta.ru/articles/society/18848-ya-sandra-ya-noshu-rozovye-nayki-i-ya-svyaschennitsa

Протестантизм и зарождение современной науки

Идея этоса науки у Мертона — это приложение идеи Вебера о протестантской этике и религиозном этосе, который делает возможным существование социальных институтов, к науке. Главная идея Вебера в «Протестантской этике и духе капитализма», самой известной его работе, заключалась в том, что институты современного капитализма обязаны своим возникновением и развитием особому религиозному духу, который существовал в некоторых частях Европы, но не в других.

Вебер спрашивает себя в этой работе, почему капитализм развился в Северной Европе, Голландии, Бельгии и Восточной Англии, но не в Италии. Казалось бы, в Северной Италии начала XVI века предпосылок было больше. Ответ Вебер находит в Реформации, в протестантских и особенно кальвинистских ценностях, которые, вопреки распространенному представлению, не делали обогащение почетным, но запрещали праздность и трату денег.

Протестант был хронически тревожным человеком, который постоянно хотел обнаружить какие-то следы своей избранности. Он не мог пуститься в разгул, а затем покаяться и купить спасение, оставив пожертвование. Он практически ничего не мог сделать с деньгами, которые зарабатывал усердным трудом. Все, что ему оставалось, — инвестировать деньги в продолжение того же самого дела. А поскольку протестанты и особенно кальвинисты не были ориентированы на быстрое обогащение, инвестировали они в развитие индустриальных предприятий или мануфактур. Это не гарантировало быстрых прибылей, но зато позволяло религиозному человеку не просто заниматься производительным трудом, но и облагодетельствовать своего ближнего.

Протестанты и кальвинисты не просто создавали предприятия — они давали работу многим людям. Они смотрели на своих работников как на тех, ради кого они трудятся. Такая деятельность была гораздо более богоугодным делом, чем любые другие формы возможного служения. Вебер считает, что это привело к всплеску рационального беспокойства и деловой активности (преимущественно в кальвинистских областях), который повлек индустриальную революцию.

Мертон приспособил эту идею к объяснению возникновения науки. Когда он начинал работать над своей диссертацией, его научным руководителем был Питирим Сорокин. Он покровительствовал Мертону как сыну эмигрантов из России. Большой замысел Сорокина, прославивший его, — возрождение в XX веке циклической теории цивилизаций. Своими исследованиями он хотел показать, что западная цивилизация клонится к упадку, а аспиранты, в частности Мертон, помогали ему, собирая данные, чтобы подтвердить этот тезис.

Мертону полагалось исследовать происхождение европейской науки и показать, что она отчасти являлась производной от фазы цивилизации, которую западный мир уже миновал. Есть основания считать Сорокина отцом наукометрии, поскольку, вооружившись количественными показателями, он первый попробовал обнаружить, что творческая и научная активность постепенно идет на спад во всем западном мире.

Сорокин быстро разочаровался в Мертоне: Мертон свернул в сторону, прочитав Вебера. Но интерес к наукометрии и идея, что за возникновением и развитием науки стоят религиозные и культурные ориентации, стали очень важными для него и его учеников. Относительно новая по тем временам книга Вебера (от момента, когда «Протестантская этика» была опубликована, до момента, когда Мертон начал работать под руководством Сорокина, прошло примерно столько же времени, сколько отделяет нас от публикации «Науки в действии» Латура) подсказала Мертону, откуда могли взяться ценности, специфические мотивы и аффекты, которые заставили людей заняться наукой [1 ].

Экспериментальная наука в современной форме возникает в Англии XVII века: появляются институты, первое периодическое издание и научное общество, живут Бойль, Ньютон, Гук и другие значительные люди. Место и время возникновения науки были обусловлены протестантской этикой. Протестанту подобало работать на благо своего ближнего, познавать мир и восхищаться величием божественного творения. Очень хорошо. Наука позволяла восхищаться величием Божьего замысла, проникать в него глубже и становиться свидетелем Божьего труда, одновременно изобретать и открывать для других что-то полезное. Для религиозного протестанта наука была очень привлекательной формой служения.

Стивен Шейпин, один из последователей и критиков Роберта Мертона, замечал, что наука была особенно привлекательна для аристократических протестантов. Для них она снимала еще одну дилемму. Аристократ не может работать, иначе потеряет свое положение в обществе, но должен трудиться на благо ближнего своего в поте лица, иначе потеряет надежду на вечное блаженство. Наука стала выходом из положения: это был возвышенный труд (никакой унизительной физической работы или подозрительной погони за заработком), который содержал все необходимое для вечного спасения [2 ].

Религиозный дух объясняет, почему в науку вовлеклись в большей степени протестанты, чем католики. От него же, как считает Мертон, ведут свое происхождение некоторые элементы, которые воодушевляют людей заниматься наукой сегодня. Научному этосу присущи такие черты, как универсализм, бескорыстие, коммунизм и организованный скептицизм. Организованный скептицизм — это протестантская вера в собственные силы: каждый трактует Писание для себя. Коммунизм — это работа на благо своего ближнего, стремление поделиться всем, чего ты достиг. Без этих религиозных корней люди находили бы науку гораздо менее привлекательным занятием.

Сейчас в кругах STS (Science and technology studies. — Прим. ред.) принято говорить, что мертоновская парадигма была первой волной, которую мы переросли. Она идеализировала абстрактного ученого и молилась на него. Мы же пережили вторую волну и поняли, что на самом деле ученые — это такие же люди, имеют низменные мотивы, полагаются на здравый смысл, ничего толком не знают и вообще не лучше нас. В каком-то смысле дух этой волны брался из антисциентизма 1960-х годов.

Но Мертона несправедливо упрекать в том, что он видит в ученых только идеализированную форму. В его работе «Социология науки» (в которой появляется глава про этос науки) есть несколько глав про приоритет в научных исследованиях. В них ученые предстают гораздо менее радужной группой. Они уже больше всего озабочены приоритетом, борются за признание, страшно боятся, что их обгонят [3 ].

С появлением современной экспериментальной науки начинаются споры о приоритете. Ньютон обвиняет Лейбница, Лейбниц — Ньютона, Гук обвиняет Бойля, а Бойль — Гука. Все эти люди клянутся, что другие украли у них лучшие идеи. У математиков еще более ранней эпохи, например, в Италии можно найти похожие примеры, но в целом раннее производство знаний выглядит гораздо более бескорыстным. В эпоху возникновения современной науки оно становится собственническим, агрессивным. Люди хотят им поделиться, но так, чтобы обязательно стояло их имя. Идея о том, что плагиат — это очень плохо, что с ним нужно бороться и изживать его, берется из той же эпохи.

По Мертону, люди согласны делиться тем, что добыли, поскольку это дает им признание. В качестве вознаграждения они получают ощущение уважения и почета. Без этого «топлива» занятие наукой было бы не вполне возможным. Ученые образуют своего рода идеальный полис в античном духе. Они постоянно соревнуются, и у Мертона нет никаких сомнений в этом. Они ревниво следят друг за другом, могут вовсе не желать друг другу удачи, а даже наоборот. Но когда они соревнуются, они соревнуются в демонстрации добродетелей. Хвастовство, самовозвеличение и принижение других неотличимо от служения высшим идеалам.

Ученик Мертона Уоррен Хагстром — один из немногих людей, принадлежащих к мертоновской школе — написал книгу про научное сообщество. В ней он утверждает, что сообщество ученых больше всего похоже на индейцев северо-западного побережья, у которых существует комплекс ритуалов, известный как потлач. Потлач — это раздача даров. Каждый индеец старается подарить всем остальным как можно больше, раздать вещи, пригласить всех и угостить их так, чтобы они не могли ходить. Здесь агрессия и борьба за статус смешиваются с благотворительностью [4 ].

В конце потлача собственность, которую не удалось раздать, уничтожают, чтобы только не оставить ее себе. Хагстром считает, что ученые делятся информацией точно так же. Они производят ее, раздают, но упаси бог ее не взять. Если другие люди не обратили внимания на то, что вы им предлагаете, или взяли это, но не признали, они наживут врага на всю жизнь. В этом смысле самоутверждение (выстраивание статуса, иерархии) и служение общему благу — две стороны одной медали.

Чтобы понять современных ученых, нужно признать, что они видят в некоторых тончайших нюансах научного статуса смысл всей своей жизни. С точки зрения человека, который отвечает на опрос про престиж профессий, престиж всех ученых-физиков примерно одинаков. Престиж физика в глазах человека на улице не будет зависеть от его статуса внутри научного сообщества. Нобелевский лауреат и доцент на кафедре провинциального университета оба будут физиками — вполне уважаемой профессиональной категорией.

Для людей внутри сообщества такой нюанс, как приглашение на пленарный доклад или на доклад с постером, — дело всей жизни. Ученый тратит всю жизнь, чтобы добиться маленьких, совершенно неразличимых для аутсайдера прибавок в своем внутринаучном статусе. Если мы не примем на веру, что для них эти маленькие нюансы позиции в сообществе очень мотивирующая вещь, мы не поймем, зачем большая часть из них тратит так много времени, чтобы опубликовать еще одну статью и впечатлить еще несколько компетентных в данном вопросе людей.

Еще одна область, в которой мертоновский этос может определять развитие академических институтов, — работа всевозможных комитетов. Протестантские страны и особенно кальвинистские с самого начала отличались высочайшим уровнем гражданского участия. Уже в XVI или XVII веке в Голландии и других странах наблюдается огромный рост частной благотворительности, выполнявшей ту же роль, которую в современном государстве выполняет социальная политика. Люди повсюду работают на благо сообщества и за счет этого утверждают свое положение в нем. То, что характеризует институты науки, характеризует и общественную жизнь в протестантских странах в целом.

Одна из удивительных черт многих других академических систем англо-американской науки — готовность, с которой люди берутся за исполнение неоплачиваемых ролей во всевозможных комитетах, руководстве университетов или ассоциациях, работающих на благо своей дисциплины. Возьмите труд неоплачиваемых рецензентов в журналах, которые соглашаются написать рецензию размером с саму рецензируемую статью с финальным отзывом «отказать». Непонятно зачем: отказать можно было без объяснения на восемь страниц. Но некое ощущение внутреннего долга и внутренней добропорядочности требует отказать, объяснившись и утвердив свою готовность служить людям вокруг себя.

Этот дух, одновременно коллективистский и соревновательный, позволяет функционировать многим институтам, которые без него трансплантируются очень плохо. Peer review превращается в формальность, когда аспиранту приходится делать рецензию на собственную работу, потому что никто не будет писать тщательную рецензию для другого человека анонимно. Редколлегия в журнале — чистая формальность, поскольку все сходятся на том, что журнал — это подвижническое служение редактора, который принес себя в жертву, а значит, может делать с журналом все что хочет, например публиковать там своих друзей. Остальные не участвуют и позволяют редактору делать что угодно. Отбор новых преподавателей делегируется от коллектива заведующему кафедрой, который получает надбавку и должен сам искать новый персонал. Во многих странах за пределами англо-американской культурной зоны не будет такого непрерывного вовлечения ученых в коллективной жизни сообщества.

Перефразируя печально известную фразу Хантингтона, Мертон мог бы сказать, что границы распространения протестантизма заляпаны эффективно работающими комитетами подобно тому, как у Хантингтона границы ислама заляпаны кровью. А за его границами коллегиальные формы работы чахнут или перерождаются в нечто совершенно другое.

Элитарные англо-американские университеты будут утверждать свое положение в иерархии за счет неукоснительного следования лучшим практикам. Они будут первыми, кто сделает конкурсы по-настоящему открытыми, первыми, кто перестанет без всякого внешнего давления нанимать своих выпускников, чтобы изжить инбридинг. Они будут первыми, кто внедрит офисы, карающие за неподобающее поведение по отношению к женщинам, меньшинствам и за все остальные формы политических преступлений. Они будут первыми, кто внедрит анонимное рецензирование. Первыми, кто начнет делиться данными и обеспечит абсолютную прозрачность всего, что происходит в кампусе.

С одной стороны, они действительно лучшие, потому что идут на шаг впереди и воплощают идеалы всего сообщества. С другой стороны, остальные не всегда могут поспеть за ними. Они считают себя исключительными и служат идеалам. Но одновременно они выстраивают заново иерархию, потому что могут смотреть на остальных сверху вниз: остальные еще не открыли свои данные, допускают харассмент, не изжили непотизм и инбридинг. Куда им до настоящей элиты?

Эта внутренняя динамика, как сказал бы Мертон, восходит к временам зарождения экспериментальной науки и к еще более далеким временам, когда Кальвин наставлял Женеву в христианской вере.

Михаил Соколов
кандидат социологических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, научный руководитель Центра институционального анализа науки и образования

https://postnauka.ru/video/87604