June 13th, 2017

Дугин о событиях в Кратово

Огонь иди со мной
Следил за историей с кратовском стрелком в прямом эфире через несколько стрим-каналов. Возник ряд соображений.

Вооруженное восстание
Мы имели дело с полноценной военной операцией, в которой участвовало представители сразу нескольких родов войск, включая бронетехнику. Масштаб соответствовал полноценному вооруженному восстанию. То, что кратовский стрелок (Игорь Зенков) стрелял не только по безоружным соседям и случайным прохожим, но и по милиции и хорошо вооруженным военнослужащим, забрасывал их гранатами, отбивался, сумел ранить как минимум четверых, а потом еще и уйти от основной позиции, с которой он и наносил свои удары, удивляет. Это была его война, его бой. Он знал, на что шел, был к этому внутренне готов.
Масштабность происшествия подчеркивалась не только прямым вещанием, но и приездом на место Министра Внутренних Дел РФ. Это было вооруженное восстание одного отдельно взятого гражданин. Оно было подавлено войсками, превосходящими численность восставшего в 200 раз.
Вся история была настоящим боем со всеми драматическими подробностями боя.

Поведение людей
Люди в Кратово вели себя обычно – как на войне. В основном сдержанно и организованно. Несколько семей с колясками садились в милицейские машины с такими лицами, будто их эвакуируют из зоны стихийного бедствия или с линии фронта – прижимая к груди детей, велосипеды и пледы. Очень важно: практически никто не возмущался, не обрушивал на стрелка потоки оскорблений и брани. Все затихли как по время чего-то важного, торжественного и чрезвычайно значимого. Никто даже не пытался понять, что происходит или почему происходит то, что происходит. В Подмосковное Кратово просто пришла война.
Война противоположна не миру, она противоположна сну. Она пробуждает, мобилизует, делает все впервые серьезным.
Стрелок добился своего: он начал войну. И люди это поняли.

Не чужой
Кратовский стрелок не был воспринят ни дачниками, ни зрителями как чужой. Если бы он был мигрант, террорист, наконец человек с восточной или даже украинской фамилией, все было бы иначе. Он был тут квалифицирован как чужой, как другой, и вынесен за скобки. Иногда чужие нападают на наших, и тогда все наши вынуждены давать чужим отпор. Это понятно.
Если бы стрелок был политиком – неважно каким, либеральным или националистическим – это то же бы все прояснило. Он за политику, а мы против политики, мы просто за все то, как есть и за все хорошее. Поэтому радикальные действия такого политика сделали бы его также чужим.
Но кратовский стрелок был не чужим. Он был обычным русским человеком, с обычной русской судьбой. Не молодым, не старым. Он имел дело с войной и работал в МЧС. Он был таким же как все. Он был своим. Но он начал войну.

Вызывая огонь
Стрелок, начав свою войну, закономерно вызвал духа огня. Начал он с того, что сжег сарай. Потом в ходе перестрелки загорелся и его собственный дом. Он горел неестественно прекрасно – со взрывами складированных там боеприпасов, с голубыми вспышками электричества, с сложными толстыми языками спиралевидного пламени, поднимающимися к на глазах чернеющему подмосковному небу. Стрелок вызвал духа огня – среди огородов и дачников, в самом сердце экстремального уюта и безопасности, на иной планете от Сирии и Донбасса – взрывы, очереди и черное пламя разрывали вечерний воздух.
Вот он какой, огонь…

Звонок на мобильный
То, насколько все серьезно, было видно на дерзкой стрим трансляции Лайфа. Два отважных стимера пробрались к забору горящего дома и показывали все в деталях. На дороге лежали два трупа. Один из них – рядом с велосипедом в желтой майке. Он явно мирно ехал после обеда и был насмерть сражен стрелком.
Майка была такой желтой, что никак не подходила к слову труп, пуля, выстрел, смерть. Она была меткой спокойствия, безопасности и дачного уюта. Глядя на майку и на валяющийся рядом столь же уютный велосипед, было понятно, что их владелец о смерти в этот день не задумывался. Может быть даже, что он вообще о ней не задумывался. И сама его поза была какой-то мирной и добродушной. Возможно, он не успел понять, что произошло.
Трупы лежат долго-долго, и никто их не убирает. И нет скорой помощи и людей с носилками. Все потому, что стрелок не дает этого сделать. Он еще ведет свою войну. А пока война идет, то трупы ее естественный атрибут. Это в мирное время они нечто экстраординарное, а на войне это в порядке вещей. Поэтому и военные, время от времени скользящие вдоль забора со щитами, не придают им никакого значения.
Темнеет, и теперь огонь лижет уже совсем черное небо с ярко синими прожилками. Стримеры наводят фокус на труп в желтой майке. Рядом с ним лежит мобильный телефон. Его экран начинает мигать. Человеку в желтой майке звонят. Может быть родные беспокоятся, может быть обычный рядовой звонок. Две реальности сходятся к одной точке: на том конце телефона мир, а на этом война. На том – бессмертие обывательской бесконечности, а на этом – смерть как свершившийся факт.

Dasein
Хайдеггер определяет Dasein, то есть человеческое бытие как бытие-к-смерти. Если мы забываем о смерти, мы перестаем жить. Мы живем лишь тогда, когда смотрим смерти в глаза. Быть смертным значит быть человеком. Это единственное из того, что по настоящему нам принадлежит. Все остальное опционально: только смерть главный и неоспоримый научный факт, наш экзистенциальный капитал.
Война лучше, чем что бы то ни было, напоминает нам о структуре Dasein’а, от том, что мы смертны и что это и есть основа нашего бытия. Наше бытие имеет начало и конец. Начала мы осознать не можем, мы только плачем, появляясь на свет. А вот конец можем и должны. Но почти никогда не осознаем.
И напрасно. Мы ведем себя так, как будто бы бессмертны, и это ненаучно. Чтобы напомнить нам о нашей сущности, нас настигают волны войны. Война – это экзистенциальное явление. Она возвращает нас к самим себе.

Причины
Вяло поискав простейших объяснений, почему кратовский стрелок пошел на вооруженное восстание против окружающей его среды и дошел до того, что бросил вызов государству, большинство бросило это, как нечто второстепенное. Кажется, мы все знаем настоящие причины. Те скудные сведения, которые известны о Игоре Зенкове всем, рисуют портрет самого обычного человека. Он не выродок, он ординарность.
Он живет в мире, где слишком мало пламени. И в этом единственный мотив его деяний. Он был недоволен. Но не властью, не государством, не системой, не телевизором, и даже не соседями и прохожими, на которых обрушил свой свинцовый гнев. Он был недоволен неаутентичным экзистированием – и самого себя, и всех остальных. Он был в горячих точках, он видел смерть, он получил опыт Dasein'а. И вот в подмосковном ленивом раю он оказался в капкане. Кругом всё спалó. Всё смотрело телевизор, посылало SMS, подгоняло автомобили, каталось на велосипедах. Трудно назвать быт преступлением, но он именно таким и является. И он заслуживает наказания. Ведь быт заставляет нас полностью забыть о смерти, а значит, о жизни, о нас самих.
Кратовский стрелок не смог с этим смириться. Его предсмертная записка не клочок бумаги. Это вся картина тех драматических событий – выстрелы, очереди, трупы, штурм, пожар, армия, стримеры и застывшие люди с той стороны экрана.

Пейзаж
На несколько часов пока длился бой, в Подмосковье мы увидели Сирию, Ирак, Донбасс. Выстрелы, пламя, трупы, войска, машины, врачи и… люди. Встревоженные, собранные, остолбеневшие от шока, внезапно подтянутые и строгие – пробудившиеся – люди. Самое главное. Люди, выведенные из состояния всепоглощающей и всерастворяющей обыденности. Люди перед лицом смерти. Самый безопасный пейзаж, который только можно себе представить, стал на время живой картиной настоящего мира – где гремят выстрелы, падают трупы, пробираются вооруженные группы, прячутся беженцы, душа разрывается о беспокойстве о близких, которые не отвечают, от которых почему-то нет вестей, которые – вдруг, не дай Бог! – уже никогда не ответят на звонок – как тот в желтой майке рядом с велосипедом.

Рано или поздно смерть настигает всех. И она требует к себе уважения.

https://www.geopolitica.ru/article/kratovskiy-strelok-probuzhdenie-ognem

Бабицкий и его политические взгляды

Бабицкий, Андрей Маратович : https://ru.wikipedia.org/wiki/Бабицкий,_Андрей_Маратович

Как я стал русским человеком. Из антирусского
https://life.ru/t/мнение/1016041/kak_ia_stal_russkim_chieloviekom_iz_antirusskogho

Ну прямо исповедь человека поменявшего веру и кончающаяся "и обрёл самое главное — внутреннюю гармонию". Потому что политические взгляды усиливаясь превращаются как бы в религию. Между религиозным и политическим нет четкой границы, и одно может плавно перетекать в другое.

Журналист Андрей Бабицкий — о своей истории перерождения из либерала в патриота и обретении внутренней гармонии.

Меня постоянно просят объяснить, что произошло, как получилось, что я изменил свои взгляды, будучи в период "до" отчаянным критиком России и её властей, а "после" став бескомпромиссным защитником Русского мира, русских ценностей, русского положения вещей.

Интерес этот понятен, поскольку всегда хочется разобраться в том, каковы основания метаморфозы, представляющейся невозможной, но я хотел бы сказать в этой связи, что репутация пламенного либерала не вполне мною заслужена. Это скорее тот портрет, который был нарисован российскими медиа и политиками в тот период, когда они воспринимали меня как врага нынешней российской государственности, стремящегося всеми способами подорвать её основы.

Этот образ был не стопроцентно верен, а если говорить прямо, то я назвал бы его абсолютной липой. Да, действительно, претензий к российским властям, в частности к президенту Путину, которого я считал продолжателем дела его предшественника, у меня было немало, но, собственно, антироссийской моя позиция быть не могла в принципе. Как мыслящий человек я был сформирован ещё в советские времена патриотической, христианской средой, и привитые ею ценности оставались неизменными в течение всей последующей жизни, хотя на тех или иных этапах несколько тускнели, уступая приоритет гневу и раздражению, вызванному наличным состоянием дел в России.

Да, в какой-то момент я стал держаться либерального взгляда, полагая, что свобода и права личности — это фундамент, на котором должно покоиться здание общественного и государственного быта России. Этот наивный и романтический подход как раз и водил моей рукой, выводившей строки о нарушении этих самых прав российскими властями и покушении на различные свободы.

Тем не менее оценка происходящего в России постепенно менялась. К примеру, я с удивлением обнаружил, что Владимир Путин, избрание которого на первый срок было во многом отражением колоссального общественного недовольства реформами, разграблением страны, произволом чиновников, стал действовать, скажем так, крайне аккуратно, не следуя строго в фарватере крайне недемократического настроя своего же электората. Выбирая бывшего сотрудника КГБ правителем своей страны, народ сознательно шёл на размен, отказываясь от хаоса, который прежняя власть считала достигнутыми гражданскими свободами, и рассчитывая вместо него обрести порядок, управляемость и жёсткую чистку потерявшего берега, претендовавшего на полную власть над страною олигархата.

Путин не пошёл по пути, который диктовала сама логика событий, он не стал выполнять заказ на массовые репрессии, которые не просто ему готовы были простить, народ ожидал их, лелея надежду, что наконец Россия после долгих лет безвременья будет управляться жёсткой рукой. В представлении общества новый президент должен был заткнуть рот прессе, разогнав к чёртовой матери либеральный пул журналистов, призвать к ответу разграбивших страну олигархов, взявших в последний ельцинский срок под контроль российские политические активы, начать массовые аресты чиновников, распродававших Россию оптом и в розницу, прищучить национальные окраины, загребавшие в направлении максимальной суверенизации.

По сути дела, все проблемы, обозначенные этими чаяниями, Путину удалось решить, но не отправкой эшелонов с репрессированными в места не столь отдалённые, а точёными акциями, очень постепенно, выдерживая баланс, чтобы не опрокинуть в тяжёлый политический кризис.

Аналогичные вопросы пришлось решать Михаилу Саакашвили, когда он возглавил Грузию. Грузинский лидер избрал совершенно иной способ — он сделал ставку на политическую полицию, на управление государством посредством репрессий и страха. Вот эта удивительная разница между двумя руководителями, одного из которых называли маяком демократии, а другого — кровавым тираном, как раз и показала мне всю фальшь западного взгляда на происходящее в России.

Я видел, что политических свобод, включая пресловутую свободу слова, в моей стране неизмеримо больше, чем в той же Грузии, да и, пожалуй, в большинстве республик на постсоветском пространстве, что по параметрам демократического устройства Россия может дать если не сто, то значительное количество очков вперёд всем с точки зрения Запада молодым и подающим надежды постсоветским демократиям.

Понимание всего этого приходило постепенно, не было никаких внезапных озарений, накапливание критических деталей шло как бы само собою, чтобы в какой-то момент вдруг становилось предельно ясно: вот в этой области оценки западного сообщества российских реалий лукавы и заведомо неверны. Но перелом всё же произошёл. Не во взглядах: к моменту, когда заполыхал Майдан, я уже был последовательным критиком либерального подхода.

Коллизия оказалась связана с необходимостью выбора: я должен был или сохранить работу на "Радио Свобода", или жить в ладу с собственной совестью. Совместить то и другое не получилось бы, поскольку, условно говоря, Запад, естественно и мои работодатели тоже, однозначно выступили в поддержку государственного переворота на Украине и с осуждением аннексии Крыма. События в Донбассе однозначно оценивались как агрессия России против Украины.

А для меня было очевидным, что к власти в Киеве пришли пронацистские силы, что волеизъявление людей, проживающих в Крыму и Донбассе, выступивших против национализма и путча, — это абсолютно демократический акт, который должен быть принят как свободный выбор граждан, имеющих полное право оградить своё существование от влияния слепой и радикальной стихии националистической революции.

Но нет, либеральный хор — как внутри России, так и за её пределами — требовал, не считаясь с интересами конкретных людей, следования нормам международного права, неоднократно нарушавшегося тем же Западом, настаивал на соблюдении абстрактного принципа целостности Украины.

Здесь и произошёл разрыв. События, последовавшие далее, были неизбежны. Я заявил, что считаю действия Владимира Путина по защите населения Крыма оправданными и необходимыми, за что поплатился должностью главного редактора одного из филиалов "Радио Свобода". Потом я поехал в Донбасс и прислал в редакцию кадры эксгумации тел людей, расстрелянных бойцами нацистского батальона "Айдар". Этого нежные души моих начальников перенести были не в состоянии — и меня уволили.

Вот, собственно, вкратце история моего перерождения без ретуши и попыток оправдаться за прошлое. В нём было много неверного, но это уже следующая история. Уже почти три года я живу в Донецке и обрёл самое главное — внутреннюю гармонию.