April 29th, 2016

Шпицберген - Самая необычная картина

Оригинал взят у sergeydolya в Самая необычная картина


Этот на первый взгляд обычный рисунок на стене заброшенного детского садика на Шпицбергене, оказался самой сложной и трудоемкой картиной, которую я только видел. Если смотреть издалека, кажется ничего особенного, но если подойти ближе, взгляду открываются детали и глаза отказываются верить. Тут же отбегаешь обратно и смотришь еще раз...



Collapse )



Подписаться на обновления этого блога

Я в других социальных сетях:


Разбор Игры престолов

Американский сериал «Игра Престолов» стал явлением в области кино и телевидения. Выхода очередного, шестого по счету сезона ждали, затаив дыхание миллионы людей по всему миру. Сериал, стартовавший в 2011 году за 5 лет собрал внушительную аудиторию, его героев знают лучше, чем многих реальных политиков на планете Земля, сам он стал источником множества мемов и неотъемлемой частью культуры молодого поколения по всему миру. Согласно издательству «Гардиан», в 2014 году данная программа стала «самой лучшей драмой» и «самым обсуждаемым шоу» на телевидении. Сериал получил множество наград и номинаций, включая 26 награды Эмми и 86 номинации. Влияние его на умы и настроения жителей земного шара несомненно. Осталось определить, что это за влияние и с каким феноменом мы имеем дело.

Американская вещь

Игра престолов – телеадаптация ряда фэнтези-романов Джорджа Мартина под общим названием «Песнь льда и пламени». Мартин – типичный американец. Журналист по образованию. В юности избежал призыва в армию, чтобы не воевать во Вьетнаме. Фанат комиксов про супергероев. Показательно, что системного исторического или филологического образования Мартин не получил, хотя и достаточно эрудирован, что отразилось и на «Игре Престолов». Вымышленный мир по идее автора должен напоминать историческое европейское Средневековье, однако характеры героев, их мотивации, структура отношений в этом мире выдает типично американский подход – полное непонимание того, что такое традиционная Европа, европейское Средневековье, и в чем состоит коренное различие между Средневековьем и Новым Временем.

Два типа фэнтези

В принципе, в литературе, которую принято относить к жанру фэнтези выделяют два тренда. Первый назовем условно британским. К нему можно отнести Инклингов – Дж. Р.Р. Толкиена, К. С. Льюиса, Ч. Уильямса, а также их предшественников в XIX веке – Уильяма Морриса с его романами «Лес за Гранью Мира» и «Колодец на краю света» и шотландского романиста и теолога Джорджа Макдональда. Особенности этого направления: тщательная работа с историческим и мифологическим материалом, глубокая эрудиция авторов, получивших классическое образование и главное - неприятие идеологии Нового времени с его антииерархичностью, прогрессом, индустриализмом, секуляризмом, отвержением и высмеиванием духовного измерения в человеке.

Показательно, например, отношение к прогрессу Толкиена. В «Мифопоэйе», раскрывающей взгляды Толкиена на творчество, миф и рациональность, писатель восклицает:

А ваш прогресс не нужен мне вовеки,
О вы, прямоходящи человеки!
Увольте, я в колонне не ходок
С гориллами прогресса! Весь итог
Их шествия победного, ей-ей,
Зиянье бездн, коль в милости Своей
Господь предел и срок ему положит

Впрочем , в оригинале это звучит куда более емко:

I will not walk with your progressive apes,
erect and sapient. Before them gapes
the dark abyss to which their progress tends -
if by God's mercy progress ever ends,

Эти авторы восстают против настоящего и ищут альтернативу в формах, свойственных прошлому, они романтизируют Средневековье и понимают, что оно строилось на принципиально иных основаниях нежели цивилизация Нового времени.
Это принципы европейской солярной мужской аполлонической цивилизации: иерархия, вера, верность, честь, семья, примат этики и эстетики над выгодой, теоцентризм, господство традиционных отношений между мужчиной и женщиной. В историческом Средневековье можно встретить, конечно множество отступлений от идеала, но упоминавшийся выше авторы наследуют авторам Средневековья в стремлении описать именно идеальных героев и идеальные ситуации. Как и люди Средневековья они осознанные или инстинктивные платоники, а значит для них «идеальное» - это и есть реальное. То, что принадлежит вечности, что соотносится с небесным идеалом – то и есть, тогда как земные искажения идеала, грех и отступничество вечности не наследуют.

«Сейчас вы глядите на Англию внутри Англии. Настоящая Англия – то же самое, что и настоящая Нарния, ведь во внутренней Англии, что внутри, всё хорошее сохраняется».
К. С. Льюис. Последняя битва

Второй тренд, доминирующий в современном фентези. можно условно назвать американским. Его пионерами был Роберт Говард, вместе с целым рядом американских авторов, создавших к середине XX века вал низкопробной литературы в жанре «меча и магии». Особенности этого подхода хорошо раскрываются в личности самого Говарда, равно как и в созданном им цикле романов о Конане-Варваре: ориентация на образцы массовой культуры, сочетание высокого самомнения с посредственным образованием автора, эклектичное смешивание элементов древности и современности. Задача такой литературы – поразить читателя, вызвать коммерческий интерес. Авторы как правило разделяют все мифы современности включая веру в прогресс и индустриализм. Литература такого рода -это не форма восстания против современного мира, а способ заработать деньги. Авторы не воссоздают идеальное Средневековье, а творят вымышленный мир, в котором действуют вполне современные люди по вполне современным и понятным любому американцу мотивациям.

Конан-Варвар - типичный американец, в нем почти отсутствует внутреннее, духовное измерение, он является воплощением титанического культа грубой силы, не аполлонической, благочестивой мудрости. Он честолюбив, склонен к доминированию, почти материалист.

Пародия на Средневековье

Иначе говоря, в сказочную и фантастическую оболочку заключена фигура вполне современного и именно американского человека с его крайним титаническим индивидуализмом, богоборчеством, отвержением традиции. Смутная, но благородная ностальгия по лучшим временам эксплуатируется ради прибыли и утверждения могущества, незыблемости принципов современной цивилизации.

Отличие двух типов фэнтези – это коренное отличие европейской и американской цивилизаций. Американская цивилизация создавалась как считалось на пустом месте, это был лабораторный проект эпохи Модерна, куда Европа экспортировала все свои антитрадиционные и антиевропейские по сути тенденции. Поэтому Америка не знает традиции и все ее обращения к этой теме оборачиваются пародией.

Как говорил по этому поводу Юлиус Эвола:

«Америка … создала «цивилизацию», которая являет собой полную противоположность древней европейской традиции. Она основала культ практики и продуктивности; она поставила извлечение выгоды, крупное промышленное производство, механические, визуальные и количественные достижения превыше всего. Она произвела на свет бездушное величие сугубо технологического и коллективного характера, лишённое каких-либо истоков трансцендентности, внутреннего света и истинной духовности».

«Игра престолов» – типичный образец именно такого, американского фэнтези. В Средневековой оболочке заключено типично современное содержание. Показателен ценностный код большинства героев саги: вероломство, жадность, разврат, предательство, нигилистическое отношение к религии доминируют, как будто бы это основное ценностное содержание того общества, для которого в то же время характерны иерархия и рыцарские турниры, платоническая философия и схоластика, подвиги аскезы и всеобщая религиозность. Мир сериала, это современный мир с некоторыми модификациями, но для того, чтобы окончательно проглотить горькую пилюлю ценностей современного Запада, ее решили подсластить, добавив романтический традиционный антураж. Ведь сам по себе современный мир скучен и невыносим.

Талантливое сочетание Эроса и Танатоса, тем секса и смерти делает сериал притягательным. Незаметно идет навязывание через поп-культуру сознательно искаженного образа Средневековья определенных ценностей, вовсе не свойственных Средневековью, но зато продвигаемых современным Западом в процессе, который Патрик Бьюкенен назвал Смертью Запада.

Гендерная идеология

«Игра престолов» – первый массовый сериал, в котором тема содомитских отношений переходит в практически неприкрытое гомосексуальное порно. Сериал демонстрирует «естественность» контактов такого рода, размывая частым использованием этой темы представление о ней как о чем-то греховной, тайном, недозволенном.

Показательно, что гомосексуальные герои являются как на подбор положительными персонажами. Принц-содомит Ренли Баратеон является наиболее достойным кандидатом на королевский престол, но гибнет, отказавшись идти на компромиссы. Его любовник – Лорас Тирелл – рыцарь без страха и упрека, тоже исключительно положительная фигура. Оберин Мартелл, бисексуал, чьи подвиги на любовном поле широко известны – доблестный мститель.

Сериал также разрушает табу на инцест, открыто и с сочувствием демонстрируя инцестуальные отношения между рыцарем Джейме Ланнистер и его сестрой-близнецом королевой Серсей. Несколько раз за фильма оба со вздохом произносят фразы в духе того, что они не могут выбирать, кого им любить, наиболее распространенное сентиментальное оправдание, которое используют сторонники различных извращений.

В свою очередь воплощением чистой гомофобии становится мальчик-тиран король Джоффри Баратеон, садист, которого ненавидит как вся страна, так и родные. В третьем сезоне он заявлял, что назначит смертную казнь за гомосексуальные связи. Таким образом традиционные ценности и борьба с грехом начинают ассоциироваться с тиранией и жестокостью.

Стоит ли говорить о том, что массовые беспорядочные сексуальные отношения, немыслимые для исторического Средневековья являются неотъемлемой частью мира, созданного фантазией Мартина и создателей сериала.

Мультикультурализм и нелегальные иммигранты

Мир «Игры Престолов» подчеркнуто мультикультурный. В Вестеросе нет-нет да и встретишь иностранца, который занимает высокую должность (пример – евнух Варис). В Эссосе, континенте, который напоминает древнюю и средневековую Азию, принцесса Дейенерис Таргариен борется за освобождение черных рабов от гнета белой элиты. «Black lives matter!» – говорит нам создатели сериала. В деле утверждения мультикультурализма создатели сериала идут дальше литературного прототипа. Так пират Салладор Саан в романе был белым, но в экранизации стал черным.

То, что это не прихоть режиссера, а целенаправленная политика, видно из того, какое внимание в сериале уделяется теме миграции. Итак. Кто такие «Одичалые», если не мигранты? Они живут за стеной, циклопическим сооружением, которое отделяет территорию цивилизации от зоны варварства (мечта Дональда Трампа). Жители семи королевств Вестероса им не рады, ведь «Одичалые» ведут себя практически также как орды мигрантов, хлынувших в современную Европу: убивают, насилую, грабят и хотят поселиться на чужих землях. От одичалых и нечеловеческих тварей за стеной Вестерос охраняют воины «Ночного дозора».
Итак, что же мы видим в «Игре Престолов»? Положительный персонаж Джон Сноу делает все, чтобы дать возможность дикарям поселить за стеной, ведь они спасаются от страшной, нечеловеческой опасности. Практически Ангела Меркель, принимающая сирийских беженцев. Более того, он предпринимает экспедицию, чтобы перевести часть мигрантов в благополучный Вестерос (не с него ли брал пример Папа Франциск?). И конечно же встречает непонимание со стороны ксенофобов, которые не хотят видеть рядом с собой убийц, грабителей и людоедов. Те убивают несчастного. И судьба его неизвестна. Хотел того Мартин или нет, но он в фэнтезийном антураже воспроизвел очень современную тему, по-современному же ее интерпретировал. Как может человек, сопереживающий Джону Сноу и несчастным «Одичалым», выступать за ограничение миграции?

Бога нет, есть смерть

С религией в «Игре Престолов» все в порядке. Традиционные культы Старых Богов и Семи Вестероса носят церемониальный характер, их приверженцы не враждуют друг с другом. Полная американская толерантность. Сериал демонстрирует, что все хорошо, пока религия является частным делом каждого. Проблемы появляются вместе с появлением людей, которые по-настоящему верят в Бога. Однозначно негативно показан культ бога огня и воскресения Р'глора . А сторонники нищенствующего ордена «Воробьев» так и вовсе устраивают в столице Вестероса «Королевской гавани» религиозный террор.

В мире Мартина нет организованной и влиятельной церкви, нет места Богу в его христианском понимании и нет места Христу, которые эксплицитной или имплицитно присутствуют в произведениях великих британцев Льюиса и Толкиена. Боги Мартина проявляют себя либо через пантеистическое присутствие (Старые Боги), отождествляясь с природой, либо через грубую давящую силу, все подчиняющую своей воле. Последнее – типично семитское и титаническое представление о божестве, свойственное иудаизму, исламу и отчасти кальвинистской версии протестантизма и преодоленное христианской мистерией любви и божественной Жертвы за человека.

Бога как такового в «Игре престолов» нет. Интересно, что все «теологические» моменты в книгах Мартина, убраны из сериала. Лучше всего его философию выражает цитата учителя фехтования, сказавшего как-то Арье Старк:

“На свете есть только один бог, и имя ему Смерть. И Смерти мы говорим только одно: «Не сегодня”

Они напоминают слова Апостола Петра:

«…мертвые не воскресают? Станем есть и пить, ибо завтра умрем».

В мире «Игры престолов» мертвые воскресают, но это не несет ни им, ни их близким, ни счастья, ни утешения. Ведь христианское воскресение – это еще и преображение человека, но «Игра престолов» не предполагает, что человек может быть чем-то иным чем то полуживотное, которым он является сейчас.

Мир «Игры Престолов», таким образом это мир без Христа и единого Бога, но зато полный магии в стиле New Age. От «Бог мертв» до «Бог есть смерть».

Новые темные века?

Отличительной чертой «Игры престолов» является подчеркнутый «реализм». Якобы так и действовали и мыслили реальные персонажи Средневековья. Часто говорят, что сериал больше о политике, чем о героизме. Такое представление является результатом утраты традиционного восприятия политики как философской и эстетической практики у Платона и Аристотеля. Безусловно, многие средневековые правители не были таковы, но именно такое понимание политики составляло отличие Высокого Средневековья и Античности от современности. Политика в «Игре престолов» подчеркнуто современна: то есть цинична и основана на принципе эгоистического интереса.

Политическое измерение «Игры Престолов» очень своеобразно . С одной стороны, авторы сериала всячески демонстрируют эгалитарные, антиавторитарные тенденции, связанные прежде всего с линией Дейнерис Таргариен, одной из наиболее популярных героинь сериала. Она по праву претендует на Железный Трон Вестероса, будучи представительницей свергнутой законной династии. Но однажды, она заявляет, что она не станет спицей в колесе «Игры престолов», но сломает это колесо. Это означает, что она готова разорвать старый иерархический порядок и заменить его более эгалитарным.

C другой стороны, в сериале раскрывается темы связанные с честью, порядком, верностью, но не в отношении страны (за исключением важной темой «Ночного дозора»), но в отношении к конкретной семьи.

Массовое сознание приучается к образу мира, где все контролируют крупные семейные олигархические кланы. Так и есть в «Игре Престолов», где положение родов определяется их богатством. К этому идет и современный глобальный мир. Это пугающая, постмодернистская версия «нового Средневековья», которое пророчески обещал еще Николай Бердяев: падение значения национальных государств, частные армии, противостояние домов разных Ротшильдов, Рокфеллеров и других хозяев мира. Мир постоянных войн и конфликтов. Мир где власть – это только власть денег и силы, а не духовный авторитет. Мир без Бога, но и без прежней рациональности с множеством сект, новых религий, верой в магию и оккультизм. Мир экзальтированной сексуальности, сломавшей все возможные табу. Мир, где между человеком и зверем (отсюда тема оборотней в «Игре Престолов») нет особой разницы. Это не только мир «Игры престолов», это наше будущее, которое постепенно становится настоящим.

Добро пожаловать в «Игру престолов»! Мы все вошли во вкус.

http://katehon.com/ru/article/igra-prestolov-i-smert-zapada

Ален де Бенуа о либеральном плюрализме

Фактически западные либеральные режимы по самой своей природе очень слабо экипированы, если не сказать безоружны, перед лицом трансформации нравов и инфильтрации умов. Либеральные власти являются пленниками своих собственных принципов. В плюралистичной политической системе конкуренция необходимым образом гарантирована всем присутствующим идеологиям, и общество не может ополчиться против одной из них без того, чтобы не выглядеть тираническим. Государство может запретить хранение оружия или использование взрывчатых веществ, но оно не может, не рискуя принципами свободы выражения, запретить распространение книги или показ спектакля, даже когда те представляют собой оружие, направленное против него. Либеральное общество всегда под угрозой медленного самоубийства. Оно основано на плюрализме; этот плюрализм продолжителен лишь в том случае, если пользуется плодами широкого консенсуса; общество не может положить конец плюрализму, не ставя под вопрос собственные основания. Интеллигенция имеет здесь наиболее благоприятные возможности для осуществления своей критической функции. Но именно эта функция представляет собой уязвимое место консенсуса! "Плюралистическому порядку, - отмечал Жан Беклер, - свойствен исчезающий плюрализм. В самом деле, политический плюрализм, то есть институциональное признание легитимности расходящихся друг с другом и конкурирующих проектов, изнутри разъедает консенсус. Многопартийность, в силу самого механизма конкуренции, располагает к тому, чтобы фокусировать внимание на множественности демаркационных линий, институтов и ценностей. В пределе не остается ничего, в чем члены общества единодушны".

Таким образом, мы попадаем в порочный круг. Деятельность интеллектуалов способствует разъеданию общности, прибавляя к внутренним изъянам плюралистических режимов деятельность подрывных идеологий. Причем, чем больше консенсус рассыпается и сужается, тем сильней становится идеологический спрос - на который отвечает деятельность интеллектуалов. Соответственно, власть, вынужденная считаться с подвижками общественного мнения и сама соблазненная миражами моды и талантами интеллигенции, часто открывает дорогу этому процессу подмены ценностей, жертвой которого она, в конечном счете, становится. Именно так, под воздействием культурной власти, происходит ниспровержение идеологического большинства.

Диакон Илья Маслов - Православный традиционализм Н.Я. Данилевского

Известно, что Н.Я. Данилевский (1822-1885) предвосхитил в историософии цивилизационно-циклический подход О. Шпенглера, А. Тойнби, В. Шубарта, Л.Н. Гумилева, но также можно наметить духовную связь его идей с другим мощным философским течением XX века на Западе – интегральным традиционализмом и его основателем Рене Геноном (1886-1951). Конечно, прямой взаимосвязи учений Данилевского и Генона проследить нельзя, но взгляды того и другого на проблему религиозной традиции, соотношения культур и на современную западную цивилизацию настолько перекрещиваются, что можно, говоря о Данилевском и его теории циклического развития, выразить мысль о православном традиционализме в русской философии.

Философский мост от идей Данилевского до Генона был перекинут уже первыми евразийцами – кн. Н.С. Трубецким, П.Н. Савицким, Н.Н. Алексеевым – которые в эмиграции, продолжая традиции славянофилов, К.Н. Леонтьева и Н.Я Данилевского, заинтересовались также и работами Р. Генона. Во-первых, их привлекла критика французским мыслителем идей прогресса, эволюции, секуляризма, искания незамутненной Традиции и обращенность к Востоку. Во-вторых, это – характер мировоззрений Данилевского и Генона: антизападный и антисовременный. Это – важная, фундаментальная, хотя и негативная по преимуществу, задача: сознательная и тотальная критика Модерна как духовного регресса и Запада как материалистической экспансии. На этом стоят все традиционалисты от Рене Генона до сегодняшнего дня: «Мыслить предлагается отныне против настоящего и против Запада… Чем меньше западного и современного, тем больше достоверного и аутентичного, утверждают традиционалисты… Запад и современность суть зло, ложь, тупик, тьма, безумие, насилие, страдание и гибель».

Традиция как культурно-религиозная парадигма, по Генону, во всем противоположна парадигме Модерна, подменившего категории священного профанным, вечного временным, качественного количественным и главное – создавшему определенный тип мировоззрения, который называется современным и тождественен западному. «Современное мировоззрение является чисто западным, и те, кто затронут им, должны считаться носителями “западного” мышления, даже в том случае, если они по происхождению являются людьми Востока. <…> Люди Запада, всегда жаждущие прозелитизма, столь им свойственного, преуспели в насаждении своего антитрадиционного и материалистического мировоззрения среди других народов», – пишет Р. Генон в своей работе «Кризис современного мира».

Автор «России и Европы» за полвека до Генона отметил эту модернистскую экспансию Запада на Восток: научно-технический прогресс, капитализм и «общеевропейские ценности» Нового времени декларировались Западной Европой как универсальные. Перефразируя известную фразу министра Веймарской республики Вальтера Ратенау «экономика – это судьба», можно с уверенностью сказать, что Запад претендует быть судьбой всего человечества вплоть до сего дня. Учение Данилевского о культурно-исторических типах впервые со времен начала колониальной политики Запада системно ответило на цивилизационный вызов однополярного мира: «Общечеловеческой цивилизации не существует и не может существовать», а «всечеловеческая цивилизация», если считать ее недостижимым идеалом, есть, по Данилевскому, последовательное или совместное развитие всех культурно-исторических типов. Это первый традиционалистский тезис Данилевского, отрицающий западный Модерн как судьбу. Второй тезис – положительный: есть «Великое Русское царство» («Русский мiр», как сказали бы мы сегодня), социально-политическое ядро особой неевропейской самобытной цивилизации – Славянского культурно-исторического типа.

Религиозный аспект по-разному акцентировался традиционализме прошлого столетия. Генон учил о едином, по сути до-религиозном, источнике всех традиций – Примордиальной традиции, при этом принял ислам; Юлиус Эвола представлял из себя скорее «традиционалиста без традиции»; иеромонах Серафим (Роуз), антимодернистский иммунитет которого начал формироваться с книг Генона, а закончился святыми отцами, сделался из американца почти русским православным подвижником. В учении Данилевского традиционалистские идеи окрашены, естественно, в тона восточно-православного богословия. Исходя из естественных законов развития культурно-исторических типов, Данилевский относит европейский технологический прогресс к окончанию периода цветения и плодоношения цивилизаций, за которым следует неминуемо истощение и умирание, т.е по сути говорит о вырождении западной цивилизации. Качественное измерение времени, как и традиционалистов, в противовес линейно-эволюционному пониманию истории делает теорию Данилевского эсхатологически окрашенной: «Для народов, как и для отдельного человека, нет ни живой воды, ни источника юности. “Не оживешь, аще не умрешь”, – относится также и к народам». Анализ экклезиологического вырождения Западного христианства, сделанный Николаем Яковлевичем вслед за А.С. Хомяковым, недвусмысленно представляет латинский Запад как последовательно разворачивающуюся апостасию: «Ложное понятие о Церкви неминуемо ведет, хотя иногда и медленным, но неизбежным логическим процессом, к ниспровержению всего христианского учения, лишая его всякого основания и всякой опоры». Сегодня мы видим, что Европа окончательно перестала быть христианской даже по названию. Реформация, протестантство, религиозный модернизм в богословии и литургической жизни западных конфессий привели современную Европу к фундаментальному постхристианскому кризису: «Анти-традиционализм начинается с искажения религии, но всегда заканчивается ее полным уничтожением», – отмечал Рене Генон. Неоспитуализм, оккультизм, сектантство – «вторая религиозность», как охарактеризовал всплески западной квазидуховности Юлиус Эвола, – лишь еще больше разрушают остатки традиционности европейского мира. Традиционалисты предвидели это задолго до Второго Ватиканского собора. Примечательно, что Николай Данилевский еще за полвека до Рене Генона и барона Эволы писал о религиозном кризисе Европы как о «религиозной анархии» протестантизма, который породил либеральную идеологию.

Критику либерализма как целостной философско-политической идеологии Модерна (а не отдельных негативных последствий капитализма или республиканского правления, чем занимались и занимаются многие) дали впервые именно русские мыслители в XIX в. Деградирующую, а отнюдь не прогрессирующую сущность либерализма многократно подчеркивал интереснейший русский «догеноновский» традиционалист, аскет и сторонник теории Данилевского – К.Н. Леонтьев. На проблему традиционалистской реакции и либеральной модернизации Леонтьев смотрел эстетическим взглядом: «Либерализм везде одинаково враждебен тем историческим началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ. Либерализм есть отрицание всякой крайности, даже и самой высокой, всякого стеснения, всякого стиля. <…> Или, может быть, люди, утратив некоторые старые доблести, стали при новых порядках гораздо счастливее прежнего? Нет! Они не стали лучше, ни умнее, ни счастливее!.. Они стали мельче, ничтожнее, бездарнее; ученее в массе, это правда, но зато и глупее».

Отстаивание Данилевским самобытности русской цивилизации, вопреки западному «универсализму» Нового времени, базировалось во многом на религиозной основе. Православие, которое оказало определяющее влияние на выделяемые философом четыре рода культурной деятельности – религию, культуру, политику и экономику, сформировало особую, не похожую на романо-германский мир (в сегодняшних реалиях – англо-американский) славянскую цивилизацию, центром которой является Россия. При том, что автор «России и Европы» считает русскую цивилизацию первым четырехосновным культурно-историческим типом, развивающим в себе все четыре упомянутых составляющих, нами рассмотрено приоритетное значение деятельности именно религиозной, православной, которую сам философ называет «народным мировоззрением». Таким образом, отмечая историософскую концепцию Данилевского как антизападную, антимодернистскую и православно окрашенную, мы можем вполне говорить о православном традиционализме Николая Яковлевича как о мировоззренческом факторе всего его творчества. Выделим некоторые аспекты православного традиционализма Данилевского.

1. Эсхатологический традиционализм. Консервативно-охранительная позиция русских и вообще славян в вопросах веры свидетельствует, по мнению Данилевского, об осознании ими особой эсхатологической ответственности – быть народом-богоносцем: «Русскому и большинству прочих славянских народов достался исторический жребий быть вместе с греками главными хранителями живого предания религиозной истины – Православия и таким образом быть продолжателями великого дела, выпавшего на долю Израиля и Византии, – быть народами богоизбранными».

В приведенной цитате имплицитно заложена реабилитация и возрождение великой, незаслуженно забытой за столетия западничества, русской историософской идеи – «Москва – третий Рим». Следует отметить, что идея Москвы как не только третьего, но (что еще важнее!) и «последнего Рима», удерживающего мир от последнего падения в бездну современности перед близким приходом антихриста и Вторым пришествием Христа, – эта идея есть живое апокалиптическое чувство русской культуры. Не лишним будет напомнить, что, когда старец Филофей пишет свои эсхатологические послания великим московским князьям, в Европе XVI века уже вовсю свирепствует Модерн – «бритва Оккама» и лютеровская Реформация по живому режут средневековое западное христианство. На несколько столетий сознание «среднего европейца» и вслед за ним отравленная «европейничаньем» российская элита будут мыслить уже не эсхатологическими, христианскими категориями, а прогрессом и эволюцией. И вот снова в кон. XIX столетия русская эсхатология возвращалась в отечественную мысль, и после Данилевского творчество почти всех русских философов, размышляющих над судьбами России, самых различных направлений – от трагизма Леонтьева и «Трех разговоров» Соловьева до «нового средневековья» Бердяева – будет окрашено эсхатологизмом.

Крупный византолог XX в. протопресвитер Иоанн Мейендорф со свойственной либеральному исследователю иронией написал, что эсхатологическому взгляду на свою веру и культуру способствовало сохранение на Руси византийской богослужебной традиции «с тщательностью ритуального консерватизма, на которую способны одни русские». Но «ритуальный консерватизм» стоит очень многого! Религиозный модернизм начинается, как правило, с идей, заканчивается новым «катехизисом», но ярче всего проступает на промежуточном этапе в обряде, в форме. И прав был Константин Леонтьев, когда, защищая Данилевского от нападок В. Соловьева, выступил в защиту обряда: в Древней Церкви догмат сформировал обряд, но сегодня именно обряд хранит догмат. Не каждый православный штудировал «Точное изложение православной веры» преп. Иоанна Дамаскина, но каждый верующий русский человек из века в век слышит его прекрасный канон на ночной пасхальной заутрене.

2. Традиционализм формы. «Форма есть деспотизм внутренней идеи», – прекрасную формулу вывел К.Н. Леонтьев. «Кто знает, от скольких неблагоразумных шагов удержало нас старообрядчество после того, как европейничанье охватило русскую жизнь!» – сказал Н.Я. Данилевский.

В свете реанимации русской средневековой эсхатологии бросается в глаза обращение Данилевского к еще одной «архаической» проблематике – старообрядческой теме. Автор «России и Европы» скрупулезно описывает заражение русского общество «европейничаньем»: оно начинается с быта, с обрядовой, внешней стороны и заканчивается уже мировоззрением – «европейскими очками», сквозь которые российский либерал и западник смотрит на собственную страну. Данилевский говорит о том, что заимствование западных технологий, которые необходимы нам были, в первую очередь, для обороны и политической независимости, не обязательно должно было обернуться ломкой традиционного русского быта, как это случилось при Петре I. Можно творчески сочетать, по мнению Данилевского, европейские технологии с древлеправославными формами нашей идентичности, которые сохранили старообрядцы вплоть до сего дня: древнерусскую икону, собственный архитектурный стиль, знаменное пение, богослужебные дониконовские традиции, русский быт и т.д. Настоящий традиционалист не призывает «играть в прошлое», но предлагает поддерживать традиционные формы своей культуры с помощью новых технических возможностей. «Во всех этих отношениях мы были бы старообрядцами, только старообрядцами, вооруженными техническими средствами», – пишет Данилевский о традиционализме формы в сочетании с новациями. Современный Китай демонстрирует как раз пример сохранения собственной цивилизационной идентичности при широком использовании передовых западных технологий. В Русской Церкви сегодня идет возвращение к канонической иконе, многие новые храмы проектируются в древнерусском стиле, в богослужебных книгах синодальной редакции исправлены те казусы, которые были допущены при никоновской справе, нормативным вновь стало погружательное крещение. Феномен единоверчества в лоне Московского Патриархата является также крайне важным фактором возрождения традиционного русского Православия и противодействия модернистским течениям внутри самой нашей Церкви. Традиционализм формы, «старообрядчество духа» Н.Я. Данилевского выглядело для большинства его либеральных современников (и для нынешних – тоже) ретроградством и реакцией, но «на стороне консерватора – вечность». На стороне Данилевского – наш цивилизационный иммунитет.

3. Традиционализм строгого Православия. В Данилевском отмечают редкое для ученого и мыслителя качество: нигде в своих исследованиях и научных трудах он не вошел в противоречие со Священным Писанием и Преданием Церкви. Более того – Данилевский ясно высказывался против экуменических и синкретических тенденций, которыми так часто искушалась русская религиозная философия.

В известной полемике между Н.Я. Данилевским и В.С. Соловьевым по поводу идеи православно-католической теократии во главе с Папой Римским есть один существенный момент, который выходит за рамки формальной богословской аргументации двух сторон. Для «мистика» Соловьева единство Церкви – это искусственный конструкт, собираемый из двух слагаемых – Востока и Запада, с исторической «реконструкцией первенства» Рима. Соловьеву, как и многим вдохновившимся от него творцам «нового религиозного сознания», была близка теория догматического развития кардинала Дж. Г. Ньюмена, и на единство Церкви философ тоже смотрел эволюционно: соединение церквей должно стать плодом внутренней религиозной динамики. Это чисто модернистская идея. Строго православный богословский взгляд на единство Церкви совершенно иной. Даже перед лицом апокалиптического антихриста, как это описано в «Трех разговорах», православные не могут принять «экуменическое христианство». Мы веруем «во Едину, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь» уже здесь и сейчас. Возвращение в ее лоно грешников, еретиков, раскольников, иных бывших ее членов (по разным причинам отпадших) есть и в самом деле обретение спасительного единства, но только не Церковью, ими самими утраченного. И в этом вопросе, как справедливо писал священномученик Иларион (Троицкий), нельзя исторические прецеденты икономии в отношении инославных выдавать за догматическую акривию в вопросе о единстве Церкви.

Данилевский был не отвлеченным религиозным интеллигентом, а строго православным человеком, и к тому же жестко не принимал эволюционных идей, поэтому исповедовал догмат о единстве Церкви не как желательный идеал, а как онтологический факт самой Церкви. Экуменизм, искусственные религиозно-философские модели, модернистские течения в богословии, основанные на эволюции, – отвержение всего этого вытекает из традиционной православной экклезиологии. Данилевский «чувствует» Церковь и живет в ней весь без остатка. Принадлежность к Православию для него не формальность, а жизнь в «духе и истине». Истинная же вера, как подчеркивается Данилевским, есть плод подлинной экклезиологии – от равноапостольного царя Константина до Московской Руси. Экклезиологической проблематике посвящена отдельная глава «России и Европы», где рассмотрены вероисповедные различия на основании четырех понятий о церкви – православного, католического, протестантского и современного светского.

Данилевский настаивает на том, что сила межрелигиозного взаимодействия (или, выражаясь современной экуменической лексикой, – диалога) не в «мертвящем единстве», а в честной и внятной полемике: «Я ожидаю и желаю от полемики не сглаживания недоразумений — ибо это было бы только заштукатуриванием и замалевыванием наших различий, а, напротив того, выяснения и распространения в нашем сознании в большей определенности, силе и живости истины православия и лжи католичества».

Проблема религиозного модернизма и либерализация богословия приводит в духовной жизни к тем же разрушительным последствиям, к каким либерализм приводит в жизни политической, социальной, культурной, экономической. «Либерализм подорвал культуры, уничтожил религии, лишил людей родины», – писал Артур Мёллер ван ден Брук. И в религиозном сознании современного человека модернизм размывает постепенно богослужебные, догматические, этические, церковно-эстетические устои. Результат этого «aggiornamento» мы видим на примере современного западного христианства – постхристианства.

Если же интерес к религии и возникает в современном обществе – например, у российского интеллигента – то, будучи не укоренным в православной русской традиции, скорее всего такая «интеллигентская вера» станет строиться на популярном «парижском богословии» или кочетковско-меневских кружках, а не на святоотеческой традиции. Рене Генон видел в подобном обращении лишь интеллектуальный соблазн подыскать в Традиции созвучные своим собственным, современным, философским взглядам положения. Главная беда современного верующего, по Генону, – это компромисс между «догмами» современности (вера в прогресс, науку, индивидуализм, западные ценности и т.п.) и императивом Традиции (жить вечным и сакральным): «Между религиозным сознанием в подлинном смысле этого слова и сознанием сугубо современным не может быть ничего, кроме радикального противостояния». Против религиозного модернизма в духе Генона высказывался и иеромонах Серафим (Роуз): «Какая еще философия способна оправдать чудовищные и глубочайшие перемены, извращающие Православие? Только та, которая провозглашает совершенно новую историческую эпоху, “новое время”, при котором все взгляды и принципы прошлого обесцениваются и нам предлагают руководствоваться лишь гласом нового времени!».

Мировоззренческий фактор традиционализма особенно важен в условиях «западного пленения» общественного сознания сегодня, когда западно-либеральные идеологические установки, начиная с 90-х, откровенно господствуют в наших СМИ, образовании, культуре, науке и даже активно атакуют Церковь. Чтобы противостоять модернистской (и постмодернистской) западной экспансии и американской идеологии (имеющей религиозную подоплеку) в православную среду и в церковные элиты, нам необходим православный традиционализм. Нам необходима популяризация святоотеческого наследия, обращение к идеалам Московского периода русской истории, к русской эсхатологии, изучение опыта старообрядчества, новое (т.е. без идеологических советских или либеральных штампов) прочтение классиков русского консерватизма, в первую очередь, Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева. Выводы из всего выше сказанного суть наши задачи.

1. Проблема духовной, идейной независимости современной России от «европейничанья» должна разрешаться не путем модернизации нашего общества, а «традиционализацией» русского сознания.

2. Формирование будущей русской идеологии должно включать в себя русскую историософию: религиозно-философскую идею Святой Руси, державную роль «катехона», православный эсхатологизм .

3. Противодействие религиозному модернизму должно быть, наконец, четко осознаваемым интеллектуальными элитами – в первую очередь церковными, но также и другими общественными силами – фактором национальной безопасности.

http://katehon.com/ru/article/pravoslavnyy-tradicionalizm-nya-danilevskogo-kak-mirovozzrencheskiy-faktor-duhovnogo