April 7th, 2016

Лингвистический поворот в философии 20 века

Лингвистический поворот — явление в философии XX века, связанное с переосмыслением понятия и роли языка, а также одноимённая антология (англ. 'Linguistic turn: Recent Essays in Philosophical Method') под редакцией Ричарда Рорти, изданная в 1967 году[1].

Первый этап лингвистического поворота приходится на 1920-е годы и связан с попыткой реформировать язык или улучшить его путём устранения путаницы с целью решения философских проблем[1][2]. Лингвистический поворот характеризует различные направления философской мысли XX века, среди которых — идеи «Логико-философского трактата» Витгенштейна, феноменология Гуссерля, фундаментальная онтология Хайдеггера, неопозитивизм[2].

Второй этап лингвистического поворота (1940-е — 1950-е годы) характеризуется тем, что проекты улучшения языка сменяются исследованиями различных типов языка; внимание таких направлений, как герменевтика, структурализм, лингвистическая философия, концентрируется на контекстах и предпосылках высказываний, на структурах языка отдельно от связи с субъектом[2].

https://ru.wikipedia.org/wiki/Лингвистический_поворот

Лингвистический поворот в философии ХХ века. Возникновение постмодернизма обусловлено «лингвистическим поворотом» в философии, который представляет собой изменение парадигмы философствования, смену основных методологических принципов, трансформацию не столько проблемного поля, сколько методологического самосознания современной философии, где анализ языка становится мощным источником философского познания реальности в русле авторитетных философских течений – экзистенциализма (М.Мерло-Понти), феноменологии (М.Хайдеггер), практической философии (Ю.Хабермас, К.-О.Апель).

Если классическая философия в основном занималась проблемой познания, т. е. отношениями между мышлением и вещественным миром, то практически вся современная западная новейшая философия переживает своеобразный «поворот к языку», поставив в центр внимания проблему языка, и поэтому вопросы познания и смысла приобретают у них чисто языковой характер. В результате и критика метафизики принимает форму критики ее дискурса, или дискурсивных практик, как у М.Фуко и Ж.Деррида.

Лингвистический поворот связан с новой интерпретацией символа, который идет от Г.Гадамера и имеет такой вид:
Понимание представляет собой не отдельный вид активности человека, а способ его бытия.
Любое понимание представляет собой по существу интерпретацию.
Объектом интерпретации есть символ, поэтому любой объект человеческий деятельности имеет символическую природу.

В качестве этапов «лингвистического поворота» можно отметить следующие:
Поздний Л.Витгенштейн, обратившийся к анализу языковых игр, обыденному языку людей, практики употребления слов, текстов, предложений, выдвигает идею об универсальности языка для мира человека.
М.Хайдеггер в 1947 году в «Письме о гуманизме» приходит к выводу, что «язык – это дом бытия».
В 1953 году М.Мерло-Понти высказал мысль, что теория знака Ф.де Соссюра позволяет преодолеть фундаментальную для философии Нового времени оппозицию «Субъект – объект», а это ведет к кардинальному обновлению философской рефлексии.
В 70-90 годы исследования лингвистических практик проводится в русле различных философских течений: («агонистика языка» Ж.-Ф.Лиотара, концепции генеалогии «власти-знания» у М.Фуко, критики идеологий и анализ коммуникативных практик у Ю.Хабермаса, «борьба интерпретаций» у П.Рикёра, «деконструкции текстов» у Ж.Дерриды, нарративный аспект эпистемологических и моральных кризисов у А.Макинтайра и др.). В СССР в это же время В.В.Налимов создает вероятностную модель языка и на ее основе версию вероятностной метафизики.

Язык в узком понимании есть объект изучения лингвистики, язык в широком понимании, как проявление человеческой экзистенции является объектом философского анализа. Изучение мира, человека, социума, экономики и культуры как текста представляет сердцевину лингвистического поворота в философии. Дискурсивные практики стали главным объектом анализа не только философского, но и культурологического, социального, политического и иных форм анализа. При этом культура понимается как совокупность языковых кодов, как некая «семиосфера», «полилингвистический механизм», полисмысловая структура, «смысловой спектр», «смысловое поле» и т.п. Постмодерн предполагает смешивание не только культурных ценностей, но и их «обломков», «огрызков», «фрагментов». Культура постмодерна, синтезируя тексты, их обрывки, цитаты, превращается во фрагментарную и мозаичную структуру, в сплошной коллаж.

http://postmodern.in.ua/?p=1695

Так, виднейший американский постмодернист Р. Рорти, которого называют возмутителем спокойствия в академической философии США, в книге «Философия и Зеркало природы» пишет, что цель его книги – «подорвать доверие читателя к уму как к чему-то такому, по поводу чего нужно иметь философское мнение, к познанию как к чему-то такому, о чем должна быть теория и что имеет обоснование, а также к философии, как она воспринималась со времен Канта»[8]. Задача философии, по Рорти, не поиск истины, а разговор и коммуникация. Он пишет: «Видеть в поддержании разговора самодостаточную цель философии и усматривать смысл мудрости в способности его поддержания – значит видеть в человеческих существах генераторов новых описаний, нежели людей, от которых следует ждать точные описания»[9]. Философия, на взгляд Рорти, должна переориентироваться с познания истины на разговор и общение; новая философия должна основываться не на объективности, а на иронии.

Рорти, критикуя неопозитивизм и постпозитивизм, считает, что мечта аналитических философов о научности построена на вере в возможность обоснования истинности знания. Такую веру он называет фундаментализмом и видит свою задачу в его опровержении. Рорти отмечает, что провал стратегии верификации неопозитивистов не был частной неудачей одной из частных теорий; он свидетельствует о невозможности обоснования истинности знания вообще, то есть любого знания и любыми методами. По мнению Рорти, вся платоновско-декартовско-кантовская традиция опиралась на миф – веру в существование Истины.

Рорти «ставит диагноз»: философия поражена наследственной болезнью европейской традиции – гносеологизмом, то есть верой в объективность и истинность знания. Он предлагает и «терапию»: отказ приписывать понятиям «философское знание» и «научное знание» какую-либо объективность. И чем же должны стать «излечившиеся» философия и наука? Они, по мнению Рорти и других постмодернистов, должны стать языковыми играми, или упражнениями в дискурсе (построении речи).

Постмодернистская философия отказывается от категории бытия, которая в прежней философии была одной из основных и характеризовала достоверный факт существования окружающего предметного мира. В постмодернизме прежнее бытие уступает место языку, точнее, даже его графическим знакам – тексту. Этому, по-видимому, способствовало то обстоятельство, что большинство постмодернистов имеют филологическое образование. В качестве единственной и предельной реальности у них выступает текст. «Наш мир – наш язык» – таким может быть девиз постмодернизма. В обосновании своих положений постмодернисты исходят из мысли Ф. Ницше о том, что язык – это не просто описание мира, а и его создание, а также из формулы М. Хайдеггера «язык – дом бытия». Постмодернисты полагают, что существует только то, что названо и написано. Связь языковых знаков и обозначенных предметов (денотатов), по их мнению, не обязательна. Поэтому настоящая действительность – это знаки, составляющие тексты.

Постмодернисты отказываются от классической референциальной концепции знака, согласно которой знаку в предметном мире соответствует денотат, а в сознании субъекта – смысл, или семантическое значение – образ денотата[3]. В своей концепции «пустого знака» постмодернисты отмечают, что каждый знак обладает якобы бесконечным числом значений и поэтому со знаком нельзя сопоставить никакой денотат. В связи с этим, по их мнению, предметный мир призрачен, а мир знаков-текстов – настоящий.

Способ рассмотрения текста, по мнению Ж. Деррида, так называемая деконструкция – что-то наподобие сочетания деструкции и реконструкции, устранения одних смыслов и создания других[4]. В процессе деконструкции текст подлежит не познанию или пониманию, а свободным интерпретациям, число которых не ограничено. Безбрежный плюрализм интерпретаций означает, что не может быть истинной или ложной интерпретации. Отсюда постмодернисты заключают, что, во-первых, понятие истины – «реликтовый принцип» и подлежит упразднению, и, во-вторых, все дискурсы (речевые практики), в процессе которых создаются новые тексты, равноценны (наука и мифы, социальное прогнозирование и предсказания гадалок и т. п.). Продукт любого творчества (научного, художественного, нравственного), по их мнению, является не оригинальным произведением, проникающим в суть вещей, как считалось до этого, а просто конструкцией цитат. Истинность, полагают постмодернисты, не является характеристикой знания. В свое время М. Лютер убеждение в существовании истины и верность ей выразил следующим образом: «На том стою и не могу иначе». Пост-модернист же в наше время мог бы сказать так: «Стою на этом, но могу на другом и вообще на чем угодно».

Если текст – единственная реальность, то нет проблемы соотношения субъекта и объекта познания. Между собой можно сопоставлять лишь тексты. В постмодернизме речь идет не об объективной реальности и ее отражении в сознании, а о текстах, которые имеют отношение только к другим текстам, которые в свою очередь... и так до бесконечности. Происходит языковая игра, игра «означающих», то есть знаков самих по себе, без значений[5]. Гносеологические категории объекта и субъекта постмодернистами упраздняются. Упразднение понятия субъекта как познавательного центра именуется постмодернистами децентрацией.

http://www.socionauki.ru/journal/articles/253907/

ИАИЛЬ И СИСАРА

Оттавио Ваннини (1585 - 1643) итальянский художник периода барокко.



Сюжет взят из библейской книги Судей 4:12-24. Сисара, ханаанский военачальник, потерпел поражение от израильтян и бежал с поля битвы. Он укрылся в шатре Иаили, жены Хевера Кенеянина, который принадлежал к роду, бывшему в мире с хананеями. Иаиль дала Сисаре еды и питья и предоставила ему приют. Когда он заснул, она "взяла кол от шатра, и взяла молот в другую руку свою, и подошла к нему тихонько, и вонзила кол в висок его так, что приколола к земле". Затем она позвала израильского командира, чтобы тот увидел ее деяние. Этот сюжет встречается главным образом в искусстве Северной Европы XVI-XVII веков. Сисара в воинском снаряжении ложится спать, тем временем Иаиль заносит гвоздь или кол над его головой, чтобы вбить его своим молотком. Хотя Иаиль и не была иудейкой, она вошла в число героинь древнего Израиля. Этот сюжет иногда составляет пару к сюжету ЮДИФЬ и Олоферн.

Мистическая охота на единорога

"Мистическая охота на единорога" - популярное средневековое аллегорическое изображение Благовещения.



Известно предание, что единорога может поймать только дева. Под девой в данном случае понимается Богоматерь, под единорогом - Христос. В роли трубящего охотника архангел Гавриил. Его сопровождают четыре собаки - Милосердие, Истина, Мир и Справедливость.



Хотя в русской иконографии этот сюжет не закрепился, однако предание о Христе-Единороге было известно:

"Фисилогъ рече о инорозе, яко сице имать естьство... не может приближити ся к нему ловець, зане силенъ есть. То тако убо ловят и (его). Девицю чисту повергнуть пред нимъ, и приполъзнеть къ пазусе девичи... Сию речь приложите к лицю Спасову (т.е. на этот образ переложите жизнь Христа)... Не могоша англьския силы удержати Его, но вселися въ чрево истинная девиця Мария".



http://vk.com/bytie?w=wall-19181730_1763%2Fall