March 17th, 2016

Советские суды над скопцами



Наступление города на деревню в России конца 20-х сопровождалось не только коллективизацией и превращением деревенского населения в некий сельский пролетариат. Большевики форсировано сделали то, что Европа прошла во время Просвещения, когда город выхолостил деревню, привёл её к унификации и сделал фольклором реальные религиозные практики. Так, в конце 20-х по стране прокатилась волна скопческих и антисектантских процессов.

Поначалу советская власть была настроена к сектантскому миру весьма положительно. Дело в сектоведе Владимире Бонч-Бруевиче, близком друге Ленина, которому лицо вождя перед смертью напомнило лик Христа. Бонч-Бруевич долго носился с утопическим проектом по переустройству экономики России на сектантский лад. Планировалось привлечь к строительству социализма народные секты, которые на подкорке обладают знанием коммунизма. В октябре 1921 года Наркомзем публикует воззвание: «К сектантам и старообрядцам, живущим в России и за границей»: «Все сектанты и старообрядцы, желающие поселиться на свободных землях, в бывших имениях или Совхозах, приглашаются немедленно уведомить об этом комиссию». Советская власть оценивала количество сектантов и религиозных раскольников примерно в десять миллионов человек, что игнорировать никак не могла.

Уже на XIII съезд РКП(б) 1924 года развернулась настоящая дискуссия о судьбе русского сектантства. Калинин доказывал, что необходимо оказать религиозным диссидентам поддержку, тогда делегаты оппонировали ему тем, что сектанты не признают государства, не служат в армии и стараются не платить налоги. Дискуссия свелась к тому, что нужно разделять сектантство кулаческое и сектантство, отрицающее частную собственность. Эту идею подчеркнул Рыков: «Поэтому есть сектантство и сектантство, и те сектантские течения, которые под духовным и религиозным соусом проводят революционные задачи и которые иногда близки к отрицанию частной собственности, нужно использовать всячески и целиком». Согласно постановлению XIII съезда, большевики начинают налаживать связи с сектантством: баптистами, евангелистами, адвентистами, а также русскими рационалистическими сектами. Планировалось, что все они примут участие в устроении хозяйственной жизни по новому образцу.

Но идиллия продолжалась недолго. Созданные сектантские колхозы попросту не могли ужиться с тоталитарным атеистическим государством. Сколько бы ни писали отдельные пролетарские мистики, вроде Андрея Платонова и Николы Клюева о сожительстве Бога и Маркса, сколько бы ни работал Бонч-Бруевич, оттеснённый после смерти Ленина в почётную академическую ссылку, но слагаемые миры были слишком разные. Социалистическая современность, накладываясь на колхозное сектантство, не могла мирно сожительствовать с религиозной архаикой. Первоначальный союз, выстроенный на неприятии православной церкви и царской власти, источился. В конце двадцатых советская власть меняет отношение к религиозным радикалам и, вместе с коллективизацией, начинает их медленное уничтожение.

Одной из первых ласточек являлся процесс 1929 года над саратовскими скопцами-кулаками. Он запечатлён в брошюре П. Гнездилова «Чёрный корабль». Как и во всех последующих работах советских пропагандистов и судей, теоретические экскурсы в мир ересей выглядят откровенно слабыми. Даже если авторы упоминают отца церкви Оригена, то делают это в духе вульгарного фельетона или утверждают, что Симеон Столпник принимал тяготу не на столбе, а фактически на каменном члене. Примечателен и дух эпохи – обвинение известного дореволюционного проповедника Василия Грязнова, обратившего многих старообрядцев в никонианство, в скопчестве. Всё это было нужно для того, чтобы связать секты со старым эксплуататорским миром, показать, что они ничуть нереволюционны, а вредны советской власти. Как хлыст-Распутин вредил империи Романовых, так и нынешние сектантские колхозы вредят делу Ленина. Но это, конечно, удивительно изложено: вроде идёт несколько скучнейших абзацев про Маркса, производственные отношения, классы и эксплуататоров, а потом раз и – гностическая ересь валентиниан, кодекс Юстиниана и первохристианские евнухи-капиталисты. Прямо какой-то постмодернизм.

В случае саратовского корабля, сектантов судили не за их религиозные взгляды, а за эксплуатацию. Это даже выглядит немножко мило, когда сектанты на допросах раз за разом объясняют, что оскопились совсем случайно, а следователи указывают, что им плевать – православные они или сектанты, их вообще интересует другое, социальное, а не религиозное. А скопцы хлопают глазами и наивно врут: «Прочитал 19 главу, стих 14 евангелия от Матфея и уверовал. Пошёл в сарай, привязал на верёвочку мошонку и член, подтянул на кол и отрезал. Крови не было. Рану смазал коровьим маслом. На другой день пошёл работать и так всю жизнь тружусь. За это вот и судят».

Глава саратовского корабля, скопец Шевырев, показан демоническим кулаком, который строит планы о том, как будет с помощью скопцов разлагать коммунизм и комсомол. В определённом смысле обвинения советской власти справедливы – скопцы это действительно иерархическая секта, нещадно эксплуатирующая зависящих от неё людей, что давно подметили объективные исследования. Хотя скопцы и рассказывали про то, что когда их будет 144.000, то они устроят эсхатологическую войну с Антихристом, как об этом ещё в XIX веке предупреждал этнограф Надеждин: «Перестав быть людьми, но все еще сохраняя в себе кровь Русскую, Скопцы не умеют себе представить иначе этого утверждения для них Царства Небесного на земле, как в воцарении на Российском Престоле Императора Петра III… и от должно произойти не тихо и смирно, а с «громом страшным и преужасным»: под предводительством Лже-Царя, придут полки полками, с силою великою, в боевом порядке!». А в реальности скопцы тупо занимались накоплением богатств и стяжательством. По понятным причинам не имея наследников, скопцы всю свою сэкономленную витальность вкладывали в благополучие общины, на которую трудились оскоплённые неофиты: «Убелись и ты будешь в раю играть с ангелами. Вырежи из штанов главную заповедь, а взамен половых органов получишь облегчение от тяготы плоти». Советское обвинение подчёркивало: «А чтобы не было тебе возврата в трудовую семью, строящую социализм в одной стране, – получай «царскую печать».

Саратовскому «чёрному кораблю» выписали тюремные срока средней степени тяжести – несколько лет заключения.

В 1931 году выходит книжка некоего И. Морозова «Сектантские колхозы». Автор критикует несколько известных сектантских колхозов за кулаческий уклон и реакционно-белогвардейский (!) состав. Самый интересный очерк посвящён коммуне «Бич» во главе с братцем Иоанном Чуриковым. Коммуну братца разогнали в 1929 году. Сам братец Чуриков, к примеру, продавал больным воду, которой мылся. По некоторым данным, лечил страждущих и своей мочой. Но настоящим хитом Чурикова было «гарное масло», которое он считал лекарством от всех болезней. Делалось оно из смеси египетской тьмы и слёз Богородицы. Стоило приобрести снадобье, и пациент мигом исцелялся от золотухи и бесплодия! По-крайней мере так утверждали свидетели и само советское обвинение.

Больше всего братец Чуриков походил на шарлатана из девяностых, которые заряжали воду по телевизору. Только закончил он плохо — помер в тюрьме. Хотя так-то Чуриков является чуть ли не основателем трезвеннического движения в России – во времена Империи он собирал тысячные толпы, где проповедовал об отказе от алкоголя. Так как к Революции Чуриков скопил изрядные богатства, то про своё отношение к большевикам отвечал всегда уклончиво: «Ленина я признаю. Вполне признаю. И хотя советская власть чинила много несправедливостей, и ее признаю все-таки за освободительницу». Трудно сказать, насколько обвинения советской власти в отношении Чурикова обоснованы. С одной стороны, «Бич» действительно скопил немалые богатства, основываясь на пыле неофитов и последователей, а с другой, в конце двадцатых по всей стране начинается ликвидация народных обществ трезвости, так что уничтожение коммуны Чурикова закономерно. После ареста Чурикова, которому дали пару лет тюрьмы, коммуна разгоняется, а на её месте возник совхоз с чудным названием «Красный семеновод».

В 1930 в Ленинграде состоялся самый и известный большой процесс над скопцами. По случаю вышла брошюра Вл. Холодковского «Корабль изуверов». Начинается текст крайне поэтично – рассказывается о зловещем доме 8/10 (практически платформа 9 и 3/4) в Ковенском переулке, где проживали какие-то божьи человечки. И царя пережили, и Революцию, и первые годы советской власти. Живут-живут, да крестятся богомольно. Тук-тук, кто в теремочке живёт?

– Дух свят!
– Кто там?
– Белый голубь.
– Просим милости, любезный сын Саваофа.

Посвящённому человеку понятно, что, судя по приветствию, речь о какой-то мистической секте. Как выяснилось на суде – о скопцах. Якобы боевые кастраты в Ковенском переулке планировали свергать народную власть. Об этом они пели на своих подпольных радениях:

«Что вам, праведные, горевать!
Если бог за нас – кто же против нас?..
Неугодное богу правительство
Долго на земле не продлится:
Раз они не к богу,
То закроет им бог дорогу –
И восстановит мудрого правителя!..
Воссядет он со славою,
С небесною державою…»

И другой распевец:

«А савецку власть,
Как с панели грязь,
Бог пошлёт метлу, да и выметет».

«Спалились» скопцы на том, что не рассчитали одного своего молодого работника, который и заложил их в милиции, а та уже вышла на дом в Ковенском переулке. Руководителем скопческого центра являлся Константин Алексеевич Алексеев, который координировал его финансовую и хозяйственную деятельность не только в Ленинграде, но и в других частях страны. Другой ленинградский скопец, Дмитрий Ломоносов, был старым финансистом, который после Революции обустроил немало скопческих и вообще сектантских артелей и сельскохозяйственных коммун. На суде он заявил:

– Да мы, скопцы, за Советскую власть умирать пойдём!

Ленинградским скопцам выписали от пары до десяти лет тюрьмы. Главное обвинение, опять же, было не в отпадении от православия (чего по старой памяти боялись сектанты), а в незаконной экономической деятельности, неуплате налогов, отмывании денег, спекуляции и т.д. Хотя претензия к религиозным радикалам заключалась не только в материальной плоскости. Тоталитаризм в первую очередь отказывает человеку в праве на своё тело, в пафосных речах считая его общей собственностью, но в реальности лишь собственностью вождя. Человек не имеет права на самостоятельное телесное бытие, ему нужно одеваться определённым образом и иметь соответствующий вид, быть физически развитым, чтобы работать и воевать во славу нации или класса. А скопчество чисто физиологически идёт против тотальности модерна – оно портит тело, делает его невоспроизводящим, ограниченным, уродливым. Это не тело с памятников и барельефов. Это нечто прошлое, архаическое, хтоническое, что не поместишь в технической павильон современности. Скопчество органически противно всем эти каменным мужикам с мошонками, которые героически калечатся и убиваются за Сталина или Гитлера. Поэтому его надо уничтожить. Оно просто не вписывается в смысловой ряд эпохи. С религиозной верой ещё проще – она нарушает монополию власти на душу, поэтому должна быть либо уничтожена, либо подчинена. И все экономические выгоды, от включения «природных коммунистов» в хозяйственные отношения, выглядят совершенно несущественными.

В 1927-1928 гг. ГПУ арестовало ингерманландских скопцов, в основном финнов. Возможно ингерманландское скопчество – это главное и единственное достижение тамошнего «сепаратизма». Пострадали и московские скопцы, а также сектантские общины в других городах и деревнях. На этом антисектантском фоне появляется молодой учёный Николай Волков, занимающийся историей русского скопчества. Вместе с другим учёным, своим учителем Маториным, Волков приглашён в качестве эксперта на ленинградский процесс 1930 года. Они оба дают комментарии по этому символическому делу. Но судьба учёных незавидна – Маторина в тридцатых расстреляли, а фанатичный коммунист Волков попал в опалу, потом ушёл на войну добровольцем, где четыре (!) года провёл в плену, а уже в послевоенные годы получил десять лет и умер в пятидесятые в одном из кировских лагерей. Оба учёных громили скопчество с непримиримых марксистских позиций. А их возьми и, точно в отместку, разгромили свои же «товарищи».

Этнографические записки Волкова очень слабы, хотя там встречаются интересные материалы. Их с трудом можно верифицировать, но если верить автору, то он нашёл также некую третью печать, которую накладывали скопцы. Малая, как мы помним – это отсекновение тестикул, большая – ствола, а духовная печать выражается в «отнятии у мужчин части грудных мышц». Причём Волков видел у финских скопцов и пятую печать: «Первая печать — яички, вторая — ствол, третья и четвертая — две грудные мышцы и пятая — вырез на боку в виде треугольника».

Но шедевром Волкова является монография «Скопчество и стерилизация» 1936 года. С одной стороны она повторяет уже известные аргументы большевиков против скопчества – кулачество, белогвардейство, изуверство, фальшивые коммуны, но с другой вытаскивает на свет Божий совершенно сногсшибательную мысль. Фашизм – это скопчество. «Скопчество не только пережиток мрачных времен варварства или позорных веков российского самодержавия. Являясь физическим уродованием человека с целью лишения его возможности деторождения, оно существует еще до сих пор, превращаясь в руках фашистов в одно из сильнейших средств политической борьбы». Волков утверждал, что скопчество – это классовое явление, соответственно там, где рабочий класс наиболее угнетён, то есть в нацистской Германии, скопческая эксплуатация наиболее сильна. В доказательство автор приводил «Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями» от 1933 года, по которому ряд людей с физическими или психическими отклонениями могли быть стерилизованы, сиречь в каком-то смысле «кастрированы», а там и до скопчества рукой подать. «Мы имеем в виду стерилизацию, эту несколько смягченную форму скопчества, которой подвергаются все новые и новые тысячи жертв фашистского террора в Германии». Также Волков упоминал, что и в капиталистических странах, где есть законы о стерилизации, злокозненное скопчество пустило свои корни.

Несмотря на то, что книжки советских авторов, посвящённые разгрому русского сектантства, эвристически скучны и сложно верифицируются, они правы в главном. На рубеже 20-30-х аутентичные русские мистические секты фактически перестали существовать. Они были определены в тюрьмы, а их вотчина – глухие деревни и глухое же крестьянство, оказалась вовлечена в современную индустрию, где телеграф, трактор и электричество сделали для конца русских мистических сект гораздо больше, чем «самый гуманный суд в мире».

На сегодняшний день всё, что осталось от самобытных русских мистических сект – это либо отдельные старенькие персонажи, либо видоизменённый новодел. Как и везде в человеческой истории, город победил деревню, а вместе с ней и чужой, потаённый, необычный пласт культурных традиций и верований.

Социальная рекурсивность



Отныне ничего окончательно не выводится на помойку и не оседает на антресолях. Рано или поздно любой объект, любая идея, любой mainstream, пусть даже окончательно осмеянный, немодный, ушедший в небытие, снова возродится и окажется на прилавках. На самом деле гениальная потребительская стратегия – дать концепту отдохнуть «под паром», пока обладание им снова не станет желанным.

Это как хипстеры, появившиеся в США в 40-е, но переизданные в нулевые. Это как восьмидесятые и девяностые, которые вроде бы прошли, но которые снова вернулись в виде капитализированной ностальгии. Постоянная рекурсия Мартина Макфлая. Некая автаркия, подъедание один раз уже съеденного. Любая автаркия, то есть идея «сами всё произведём – сами всё потребим» отдаёт копрофилией. Ничего не выходит из круговорота идей. Но ничего и не входит. Круг радиусом то пятьдесят, то пятнадцать лет.

В социальной философии это любят называть рекурсивностью. Раз созданная тема (хотя, скорее, всего лишь в_з_я_т_а_я) постоянно дополняется новыми знаками – фильмами или книгами, интервью или смертями – отчего каждый «новый» знак начинает принадлежать уже существующему ряду. В итоге не появляется ничего нового, ведь всё, что происходит, служит лишь продолжением чего-то бывшего. А по истечению времени, если оно ещё осмеливается куда-то течь, из хвоста коммуникационного ряда извлекается уже бывшее событие, которое потребители успели подзабыть. Памятные годовщины, чей-то столетний юбилей, крайне актуальная статья 1954 года, ребрендинг... И лента замыкается в круг.

Вот так вот хипстер приходит в какое-нибудь стильное кафе. Дайте мне, мол, эксклюзивный фалафель. Официант расшаркивается и удаляется на кухню. А там жирная повариха Тамара. Дородная такая женщина, кровь с молоком. Хмуро выслушивает повариха заказ. «Какой в жопу фалафель!? Это же гороховые котлетки!», – думает Тамара. Но делать нечего. Накладывает Тамара советским половником тарелку гороховых котлет, и официант торжественно возвращается в зал:

– Пожалуйста, вот Ваш фалафель!

Отличная на самом деле фотография. Прекрасно иллюстрирует эту самую рекурсивность.

http://vk.com/podkoren?w=wall-60854067_61972