Сбитнев Сергей (sbitnevsv) wrote,
Сбитнев Сергей
sbitnevsv

Categories:

Разборки Хайдеггер-нацизм


М. Хайдеггер среди нацистов

(Un)Heil Hitler: Хайдеггер и национал-социализм

Несомненно, именно забота о бытии и решительная настроенность на будущее, а не тоска по прошлому заставили Хайдеггера в начале 1930-х отойти от Региональной партии виноградарей, за которую он ранее голосовал, и присоединиться к национал-социалистам, которые выступали за ликвидацию прогнившей Веймарской республики и обещали дать народу не только новую знать, но и новые смыслы.



Пьер Бурдье прав, когда говорит о том, что политическое и философское в Хайдеггере неразлучно и разделять эти начала, защищая либо обвиняя Хайдеггера, нельзя. Однако делать из этой предпосылки однозначные, скороспелые выводы тоже не стоит.

Едва ли Бурдье, одному из главных обличителей «хайдеггеровского нацизма», удалось понять ту экзистенциальную глубину, которую имеет в фундаментальной онтологии троякая связь смерти, бытия и будущего (времени вообще). Он легко ставит Хайдеггера в один ряд с неоромантиками (и/или нацистами), которым присуща «очарованность смертью».

Экзистенциальные структуры видятся Бурдье наряженным в философию спекулятивным почвенничеством. Но для Хайдеггера и следующих за ним экзистенциалистов это — коренным образом человеческое, общее, действительное. С такой точки зрения Бурдье, говоря экзистенциально, иллюстрирует собой только частный случай деятельности анонимного человеческого начала (das Man), которое пугается свободного, отчаянного и решительного вызова экзистенциальным границам, предпочитая ему «боязливые хлопоты» и постепенное утопание в захватывающей, анонимизирующей повседневности.

«Рациональное размышление и диалектическое снятие», которые Бурдье противопоставляет хайдеггеровской решимости, на деле всего лишь отнимающая экзистенциальную человеческую свободу философская болтовня (Gerede), которая, раздувая и нагромождая рациональность, стремится затмить само подлинное дело знания.

Ни рациональное, ни иррациональное, ни старая философия, ни религия, ни бурно развивающаяся наука не способны ухватить знание в его бытийной основе, утверждает Хайдеггер. Все они говорят о сущем и не говорят о есть этого сущего, молчат о бытии, а если и говорят о бытии, то видят его как сущее.

Почти никто не считает Хайдеггера «одним из идеологов нацизма», но его называют «попутчиком» гитлеровского режима. Дело в том, что философу, ставшему европейской знаменитостью уже в конце 1920-х, новые власти Рейха в 1933 году предложили пост ректора Фрайбургского университета. Он это предложение принял, и год пробыл на посту. После отставки по собственному желанию Хайдеггер продолжил преподавать, и, если верить студентам, которые защищали его после войны, на его лекциях царил свободный дух, далекий от нацистского официоза, а подчас звучала и критика режима.

За время своего начальствования Хайдеггер успел поучаствовать в строительстве «новой немецкой науки» и поддержать фюрер-принцип, основу партийного и государственного строительства в Третьем рейхе, в котором новоиспеченный ректор увидел возможность решительно открыться бытию, очистить гуманитарные кафедры от бесплодного интеллектуального кривляния и академической волокиты, а в конечном счете пробудить в немцах их бытийно-историческую задачу — быть светочем миру: не просто оставаться наследниками эллинского духа через немецкую классическую философию и ее завершение (вместе со всей мировой метафизикой) в ницшеанстве, но провозвестить и обустроить новое начало мышления, учредить новую эру.

Хайдеггеру с самого начала претила расистско-биологическая сторона нацизма, которая наследовала философии Нового времени и позитивизму, и он надеялся на постепенное очищение гитлеровского движения от подобных составляющих, а также на приближение к «подлинному национал-социализму», бытийно-исторически укорененной воле немецкого народа.
Из личных записей философа следует, что через свое ректорство он надеялся добиться не только глубокого преображения немецких университетов, но и влияния на самого Гитлера, в котором Хайдеггер видел потенциал, превосходящий идеологическую партийность нацизма.

Известно его письмо философу Карлу Ясперсу, женатому на еврейке. В ответ на упреки в бескультурье и необразованности, которые Ясперс адресует Гитлеру, Хайдеггер пишет: «Образование не имеет значения. Вы лучше посмотрите на его потрясающие руки!» Хайдеггер увидел руки, которые призваны к руко-водству, к фюрерствованию, к «пробуждению новой реальности».

Но уже скоро Хайдеггер понял, что «вступил в свою должность слишком рано, или, лучше сказать: абсолютно напрасно». Он обнаружил, что нацистские функционеры не особенно заинтересованы в реформировании высшей школы, каким его представлял себе Хайдеггер. По его мнению, проходила не реформа, а ее имитация. Философ отстраняется от роли функционера, записывая в «Черных тетрадях»: «Мы останемся на невидимом фронте тайной духовной Германии».

На Хайдеггера обрушивается критика прямолинейных нацистов: директора Института политической педагогики Альфреда Боймлера и профессора философии и педагогики Гейдельбергского университета Эрнста Крика. Хайдеггеру вменяют «идеализм», пренебрежение идеалами расы и крови, приспособленчество. Для многих нацистов Хайдеггер тоже «попутчик», не идейный борец, а личность, заинтересованная в продвижении через нацизм собственных целей.

Хайдеггер не вступает в полемику с идеологами в партийных мундирах, а только раздраженно фиксирует в дневниках факт их скудоумия. Всех вовлеченных в интеллектуальную жизнь людей в Немецком рейхе он делит на пять категорий: «крикуны, смотрящие только назад, посредственности, равнодушные и редкостные». Сам он и те немногие, кто его понимают, — редкостные.

«В борьбу я вступаю только с противниками, а не с болтливыми посредственностями», — записывает Хайдеггер относительно выпадов Боймлера и Крика. Этой же мыслью он руководствовался и после поражения Германии в 1945 году. Хайдеггер не стал спорить, юлить, оправдываться, каяться. Эта позиция получила название «молчание Хайдеггера».

Хайдеггер не был «попутчиком» и приспособленцем ни в первой половине 1930-х, когда вступил в НСДАП, ни во второй половине 1940-х, когда предпочел мучительный запрет на преподавание и публикации вилянию хвостом перед новыми властями Европы. Но означает ли это, что Хайдеггер во всем поддерживал гитлеровскую политику? Разумеется, нет.

Философ ввязался в дело нацизма, поскольку был идейно близок к общему пафосу и отдельным элементам консервативной революции, но никогда не представлял собой ни фанатика, ни ортодокса партийной программы, вслух заявляя о несогласии с некоторыми ее пунктами. К этому стоит добавить, что, несмотря на усилия Альфреда Розенберга, никакой общей или единой философии национал-социализма так и не возникло, и это коренным образом отличает Третий рейх от СССР с его институтами марксизма-ленинизма и официальными, рационализированными и институализированными идеологическими и методологическими нормами.

В нацистской культуре идей царил разнобой, вполне отвечающий философии жизни, которая с подозрением относится к мировоззренческой схематизации: расисты-биологизаторы безуспешно пытались найти общий язык с неоязычниками и народниками под крылом рейхсфюрера СС, им противостояли дипломированные гуманитарии из ведомства Розенберга, а над теми и другими при случае хихикал сам Гитлер, который при всем своем темном романтизме и тяге к искусству оставался в первую очередь политиком-прагматиком. Еще шире был спектр тех консервативных революционеров, начиная от национал-большевиков и заканчивая правыми католиками, которые остались за бортом гитлеровской революции.

Нацизм был мощным мифом, гипнотическим сгущением знаков, но не обладал ни философской прозрачностью, ни идеологической однозначностью. Неудивительно, что многие увидели в нем что-то близкое, отметая или не замечая видения других соратников.

Одно из прегрешений, которые наиболее часто ставятся в вину Хайдеггеру, это — предательство по отношению к своему учителю, основоположнику феноменологии Эдмунду Гуссерлю, который, будучи евреем, в апреле 1933 года лишился статуса почетного профессора Фрайбургского университета. Хайдеггер никак не отреагировал на это событие, а вскоре из новых изданий хайдеггеровского «Бытия и времени» исчезло посвящение Гуссерлю. Еще Хайдеггер не пришел на его похороны и не прислал соболезнования его жене.

Известно, что Хайдеггер написал донос на фрайбургского профессора химии Германа Штаудингера, пацифиста. Нацистские чиновники некоторое время «помурыжили» талантливого химика, а затем восстановили его в прежней должности.

Доносом Хайдеггер мстил и своему оппоненту Эдуарду Баумгартену, который «неправильно» трактовал философию американского прагматизма. В доносе говорилось о том, что Баумгартен «принадлежит к числу либеральных демократов, близких к Максу Веберу» и «ни в коей мере не был национал-социалистом», а кроме того, дружит с бывшими профессорами-евреями. Интересно, что и этот донос не сработал, поскольку чиновники увидели в нем мотивы личной ненависти. Философские трактаты у Хайдеггера выходили убедительными, а кляузы — нет.

Позднее Ханна Арендт, бывшая любовница Хайдеггера, и Карл Ясперс, с которым он когда-то дружил, в своей переписке назовут философа «потенциальным убийцей», припомнив ему среди прочего и то, что «своим поведением он разбил сердце Гуссерля». Гуссерль умер от воспаления легких в 1938 году.

А если бы Гуссерль умер, скажем, от удара на фоне расстройства от «поведения» своего бывшего аспиранта? Исполнили бы Арендт и Ясперс свой моральный долг, уничтожив Хайдеггера после войны? Возможно, Арендт, по крайней мере, не стала бы помогать Хайдеггеру и добиваться восстановления его преподавательского статуса? Неизвестно. Интеллектуалы редко доводят злые дела до конца. Но Хайдеггер как будто был из другой породы.

Удивительно, конечно, как такому вредному, высокомерному, упрямому, несовременному и каверзному человеку удалось стать «философом номер один» ХХ века, ведь обычно первые места достаются прогибчивым, добреньким людям. Seyngeschichte, судьба бытия, похоже, радела за неудобного профессора Хайдеггера.

Благодаря публикации «Черных тетрадей» прояснилась природа особого, так сказать, философского антисемитизма Хайдеггера. Он рассматривает неукорененное еврейское начало (das Judentum) как один из двигателей европейского делячества, махеншафта (Machenschaft). Современный мир, по мнению Хайдеггера, утрачивает свою мировость и растворяется в гигантском, глобальном (des Riesigen), а еврейство, еще раньше ставшее жертвой этой утраты, способствует такому процессу.

Лишенные своей земли и судьбы, обреченные выживать среди чужого, еврейские общины привносят дух, разрушающий немецкую народную сущность, дух «подчеркнуто расчетливой одаренности», суетной погони за выгодой, столь отвечающий прогрессистской и космополитической повестке как либерального капитализма, так и материалистического марксизма. В этих обвинениях, однако, нет ничего биологического: раса у Хайдеггера формируется не из жизни, а под действием таких начал, как власть, политика и история.

Хайдеггер невероятно далек от карательной бюрократии и машинерии смерти, в которую в итоге вылилось «решение еврейского вопроса» немецкими властями. Любая машинерия отвратительна Хайдеггеру, и он прямо пишет, что национал-социализм сам объят технократическим и расчетливым духом махеншафта.

Важно также понимать, что Хайдеггер не вменяет в вину еврейству опустошающую глобализацию, а, напротив, считает, что еврейство стало первой жертвой этого процесса, имеющего корни вовсе не в сговоре сионских мудрецов, а в бытийно-исторических особенностях человеческого мышления, отношения человека к бытию в поставе.
Хайдеггеру не чужд антисемитский дискурс о губительной роли мирового еврейства, но у него нет претензий к каждому конкретному еврею.

Более того, находясь на посту ректора, Хайдеггер пытался спасти карьеру по меньшей мере двух профессоров-евреев, которых он причислял к «благородным евреям», то есть таким, которые вышли за пределы, положенные их происхождением, и уже не являются частью еврейского начала, а, напротив, могут быть образцами для общества. Другое дело, замечает биограф философа Отто Пёггелер, что в этих попытках Хайдеггер исходил вовсе не из представления о правах человека, общих для всех, а из представлений элитарного, иерархического, антидемократического порядка. Хайдеггер делил людей на благородных и неблагородных, но не по этническому признаку.

В одном из писем к Ханне Арендт Хайдеггер называл слухи о своем антисемитизме клеветой. Многие задаются вопросом, почему еврейка Ханна Арендт, бежавшая из Третьего рейха, всегда боровшаяся с тоталитаризмом, тем не менее беззаветно любила и защищала Хайдеггера всю свою жизнь. Но ведь Арендт и саму обвиняли в антисемитизме, когда она не поддержала военную агрессию Израиля, а своей книгой «Банальность зла», в которой рассматривает личность Адольфа Эйхмана и его роль в истории Холокоста, посмела утверждать, что евреев убивали вовсе не чудовища из политической мифологии, а вполне обычные люди, граждане-бюрократы.

Арендт говорила, что может любить отдельных людей, но не умеет любить целые народы и нации. Она никогда не делила мир на черное и белое, а потому не только в своей интеллектуальной деятельности, но и в своем отношении к Хайдеггеру оставалась настоящим философом.

Политизированные критики Хайдеггера, напротив, подчас склонны мыслить тоталитарно, мазать широкими мазками и не разбираться в нюансах. Порой можно обнаружить и такие сомнительные методы, как выхватывание цитат из контекста. К примеру, Ричард Волин из Городского университета Нью-Йорка утверждает: если что Хайдеггера в нацистах и не устраивало, так это их «недостаточная радикальность». В доказательство он приводит такой пассаж из «Черных тетрадей»:

«Национал-социализм — варварский принцип. Это его сущностное свойство и его возможное величие. Опасность представляет не он сам — но то, что его умаляют до проповеди истинного, доброго и прекрасного».

Получается так, будто бы Хайдеггер стремится избавить нацизм от всякого намека на человечность и сделать его еще более кровожадным. Меж тем философ лишь выражает недовольство (давайте посмотрим, что говорится далее в этом тексте) тем, что участники пропагандистского инструктажа желают «творить философию» национал-социализма, но «ничего другого для этого не используют, кроме традиционной „логики“ дюжинного мышления и точной науки, вместо того чтобы понять, что теперь именно „логика“ снова оказывается в нужде и нищете и должна возникнуть заново».

Хайдеггер указывает на интеллектуальное безволие и слабость официальных нацистских идеологов, неспособность их умов возвыситься до проблематики бытийного порядка. В конце концов, критикуемая Хайдеггером сопричастность нацизма исторической программе модерна, научно-технической логике постава и привела Германию к костодробилкам и газенвагенам, то есть к моральному поражению, а заодно скомпрометировала идеи консервативной революции в целом. Иначе говоря, глобальные силы махеншафт одолели нацизм не только извне, но и изнутри.

Хотя Хайдеггер и не выступал с осуждением национал-социализма, он сожалел о своем ректорстве. Вероятно, этот административный опыт он рассматривал сквозь сложную философскую перспективу, в которой любой человек (а вместе с человеком его сообщество) рискует по существу, судьбоносно.

По Хайдеггеру человек, который различает зов бытия, не должен отворачиваться от своей судьбы в расчете на то, что ему удастся избежать несчастья (Unheil). В игре бессмертных богов и смертных людей слишком легко опошлиться, укрываясь от риска. В этом случае игра надоедает богам, и они улетучиваются.

Гельдерлин видит этот процесс как возвещение или знак беды. Unheil с немецкого не только «беда», но также «неудача», «несвятость», «неблаго». Скудные времена, лишенные божественности, времена торжества расчета и рынка — это также Unheil. В каких отношениях бесславное и бедовое (Unheil) находится со славой (Heil)? Князь философов мыслит эти отношения так:

«Несчастье как беда нащупывает нам след блага. Благо дает намек, призывая священное. Священное связывает с божественным. Божественное сближает с Богом».

Беда, которой обернулась Вторая мировая война для Германии, закончилась денацификацией страны, в результате которой Хайдеггер остался без работы. Ему было запрещено выступать. В конце 1940-х Хайдеггеру удалось прочесть несколько лекций в санаториях, но на них собирались преимущественно представители бомонда, малоспособные к философскому погружению. Только в 1950-х годах, во многом благодаря усилиям Ханны Арендт, Хайдеггер снова начинает читать лекции.

https://knife.media/heidegger-gods/
Tags: Европа, Философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments