Сбитнев Сергей (sbitnevsv) wrote,
Сбитнев Сергей
sbitnevsv

История фолк-студии "Ильинская пятница" 2

Сергей Оленкин. "История "Пятницы" с прошлого тысячелетия до новейших времён". Часть 5-6

5. Дед Иосиф.
Конечно, не только эта поездка определила мою судьбу, были тайные силы, направлявшие мой разум задолго до того, как я отправился в вышеупомянутое путешествие. Бабушка моя по материнской линии была из крестьян, родилась в Латгалии, имела там много родственников, у которых и гостила подолгу, как это и полагается у людей порядочных. По крайней мере на трёх латгальских хуторах провёл я летнюю часть своего детства, и в каждом из этих мест черпал всего того, что может почерпнуть городской ребёнок, окунувшись в глухую, порой, без преувеличения, архаичную жизнь хуторов латгальской «глубинки». Это было бы непозволительной роскошью вдаваться здесь в подробные воспоминания о днях детства. Упомяну лишь некоторые моменты, оставившие во мне наиболее сильные впечатления. Как это и должно случиться, первыми вспоминаются люди, населявшие те заповедные места.
Дед Иосиф, родной брат моей бабушки, был лошадник, держал племенных жеребцов, за что даже в самые суровые времена борьбы с частной собственностью, ему позволялось не соблюдать ограничений на содержание скота. У него всегда было две-три коровы, несколько лошадей, свиньи, овцы и пр. Двор был полон живности, которая содержалась в идеальном порядке. Между тем это не мешало деду исправно работать на колхозном сенокосе, держать ухоженным большой сад, в котором росло изрядное количество сортов яблок, груш, слив и прочих ягод. На его дворе и под его присмотром, в большом сарае работала колхозная веялка – громоздкое металлическое сооружение, вызывавшее у меня невыносимый ужас, стоило ей лишь начать работать. Однажды я углубился в дедов хлев, и, отворив тяжёлую потайную дверь, был поражён резким запахом, ударившим в ноздри. Тучи мух, роившихся в помещении казалось бросятся на меня со зловещим воем. Захлопнув дверь, я поспешил ретироваться. Я рассказал бабушке о своём открытии, но она лишь отшутилась. Вскоре окольными путями я узнал, что дед ещё и первоклассный винокур. В более поздние времена мне приходилось слышать от его односельчан легендарные рассказы о том, что Иосиф никогда не отправлялся на покос без большой бутыли «живительной влаги», которую всегда вешал на сучок ближайшего дерева. Однажды кто-тоиз соседей, незаметно подкравшись, утащил сосуд, чем поверг хозяина в суеверный ужас. В моих детских воспоминаниях сохранились смешные, а порой и неприятные истории с подгулявшими соседями, но образ деда Иосифа, между тем, носит черты набожности и суровой сосредоточенности.
На хуторе не было света, дед так и не провёл его до самой своей смерти, и, как мне теперь представляется, по соображениям мировоззренческого характера. По вечерам зажигали керосиновые лампы, которые имели обыкновение внезапно гаснуть и вспыхивать, издавая при этом непривычные звуки, дававшие пищу моему буйному воображению. Дед Иосиф служил старостой в Каплавской православной церкви, часто молился, и больше всего запомнился мне во время ежедневного совместного ужина, когда, пригласив всех за стол, он читал «Отче наш…», крестился, после чего наливал стакан, выпивал его и приступал к трапезе.
Ещё одно воспоминание часто посещает меня. Нам не раз приходилось ездить в Двинск, и дед Иосиф возил нас туда на лошади. Путь лежал через высокий холм, на вершине которого находился небольшой посёлок, названия которого я не помню. Преодолев тяжёлый подъём, дед останавливал лошадь, давая ей отдохнуть, снимал шапку, и подолгу смотрел на открывающийся с холма вид: синеющие вдалеке леса, реку, вьющуюся между плоскогорий, покрытых посевами, живописные хутора, выглядывающие тут и там из-за аккуратных островков древесной растительности. Крестьянам этих мест чужда сентиментальность, и о чём он думал тогда, Бог знает.
Рассказывают, когда Иосиф умер, его жена, сутки не вставая с колен, молилась в церкви за упокоение его души.
6. Призрак.
Я узнал о его смерти спустя годы, (бабушки моей тогда в живых уже не было, и связи с родственниками оборвались), и, будучи уже лет двадцати пяти от роду, решил навестить знакомые места. Хутор к тому моменту оказался продан, но новые хозяева, узнав о моём происхождении, приняли меня на редкость радушно. «Приезжай и живи сколько хочешь,— говорили они,— а в саду, что ни найдёшь, всё твоё. Дом строил твой прадед, значит это и твой дом». Пару раз я воспользовался приглашением гостеприимной семьи, и даже принял участие в толоке по посадке картофеля, и каком-то празднике. Затем, после многолетнего перерыва, я решил съездить туда вновь. Доехав на ночном поезде до Краславы, я с утра гулял по городу, фотографируя, и пытаясь писать акварели. Уже за полдень переправился паромом на тот берег,опоздал-таки на последний автобус, и пошёл пешком двенадцать километров, неся тяжёлый этюдник на голове вместо зонтика.
Подойдя уже в сумерках к знакомому повороту в лес, я пожалел, что не остался на ночлег в краславской гостинице, так заныло у меня сердце. Дом встретил меня тишиной и теменью: не лаяла собака, луг перед хлевом не был выкошен, а затем и двор открылся передо мной в своей унылой заброшенности. Тяжёлый амбарный замок на дверях не оставил надежды на то, что моё фамильное поместье может оказаться обитаемым.
Более для очистки совести, я решил обойти дом вокруг, и, повернув за угол, увидел, что кухонное окно выставлено вместе с рамой. В кухне царил беспорядок, но на душе стало легче — появилась надежда на ночлег. В спальне я обнаружил металлическую кровать с матрасом. Света не было, но у счётчика лежали старые пробки и обрывки проводов. Накрутив «жуков», я осветил своё пристанище, затопил по-чёрному плиту,— дымоход оказался безнадёжно забитым, сварил чаю и стал готовиться ко сну. Спальня закрывалась изнутри большим крючком. Отыскав старый ржавый серп, я положил его на всякий случай возле кровати,— мало ли кто ещё мог считать этот дом своим.
Ночь выдалась неспокойная. По комнате беспрестанно бегали крысы, а на чердаке слышались тяжёлые шаги. Кто-то ходил, продавливая опилки, останавливался порой, будто прислушиваясь, затем шёл далее медленно и понуро. Когда-то давно, впервые ночуя в заброшенном доме, я услышал такие же странные звуки, и не на шутку испугался. Шаги раздавались чуть не до рассвета, вконец расстроив мои нервы, но утром беспокойство прошло, и уже следующую ночь мне довольно легко удалось уснуть под их размеренный скрип. С тех пор я слышал такие же звуки много раз (страсть к путешествиям вынуждала меня время от времени ночевать в пустых домах). Удивительно, но я почти перестал обращать на них внимание, лишь бесстрастно отмечая, что вот опять кто-то ходит, и на крыс опять не похоже, а как-будто человек – тяжело и размеренно.
К полуночи поднялся ветер, распахнулось и стало хлопать чердачное окно. Невыносимо хотелось спать, но, с каждым порывом, вновь раздавался скрежет ржавых петель, а затем удар, дребезжание полуразбитого стекла, и чуткого сна как не бывало. Сон окончательно улетучился, когда сквозь шум непогоды вдруг показалось, что мимо дома кто-то идёт, громко насвистывая.
На следующее утро, проснувшись чуть не заполдень, я увидел из окна знакомый с детства, но порядком заросший сад, залитый яркими солнечными лучами. Какая-то птичка, сидя на кусту, выводила нехитрую мелодию, много раз слышанную, но звучащую в этом диком углу как-то по-особенному трогательно. Погода наладилась. Было тепло, и тихо. Я чувствовал себя дома, и никуда больше не торопился. Запасшись в посёлке провизией, я целых три дня наслаждался блаженным единением с природой в своих родных пенатах, так вероломно всеми брошенных.
В конце третьего дня, наспех отремонтировав баню, сильно пострадавшую от грибка, я устроил себе роскошный прощальный пир. Собрав и отчистив старые вёдра, в большом количестве валявшиеся по сараям, наносил воды,— тёплой из ставка, ледяной — из колодца, раскалил каменку до-красна и предался нескромному блаженству в древнейшем месте единения стихий. Сколько поколений моих предков смотрели этот сон с завидной регулярностью: гаснут угли в глубине топки, яростно шипят ошпаренные камни, мечется берёзовый веник, подобно испуганной ночной птице, пар между тем напирает и гонит вон, ледяной воды в колодце залейся, а луга уже засветились мерцающим жемчужным велюром, и заря пропитала округу густым настоем малины.
Баня с горячим чаем из трав и ягод сделали своё дело,— я мгновенно уснул на своём отшельническом ложе сном, то ли праведника, то ли блудного сына, вернувшегося под отеческий кров. Перед отходом заметил однако поразительную тишину вокруг. Куда-то пропали крысы, чердачный хозяин пребывал в непривычном покое, за окном на редких оставшихся в саду яблонях не шевелился ни единый листок. На чёрном небе безмолвно мерцали звёзды и тонкая, но удивительно яркая волосина умирающего месяца криво и неуклюже повисла над домом.
Часов у меня не было, сколько проспал, не знаю. Сознание вдруг само включилось, я открыл глаза и поворочавшись некоторое время понял, что сон, недавно сморивший меня, пропал. Голова ясная, в теле лёгкость, как и положено после удавшихся банных утех, но в этой лёгкости былокакое-то остекленение. На дворе глубокая ночь, тишина оглушительная, почти обморочная. Небо столь же черно, как и прежде, даже месяц спрятался за крышу, лишь тускло освещая верхушки деревьев. Кровать стоит у окна, и, почувствовав, что уснуть удастся не скоро, я решил выглянуть в сад, приподнялся на локтях….
Даже сейчас, вспоминая произошедшее, я чувствую, как непроизвольно напрягается спина. В саду, шагах в двадцати от дома, стояла фигура. Это не был человек, лишь некое обобщённое его подобие: из зарослей чернобыльника виднелась слегка светящаяся полупрозрачная капсула. Не было глаз, вообще лица, не было других признаков человеческой телесности. Но почему-то не возникало сомнения, что существо это, либо сущность, уж и не знаю как его назвать, смотрит на меня, наблюдает за мной, и явилось сюда не иначе как для того, чтобы этим заняться. Более всего поражала неподвижность пришельца. Среди, и так поразительно тихой и неподвижной ночи, он явился центром, ядром этой всеобщей неподвижности, а может и её причиной.
Нет необходимости говорить,— я испытал всё, что полагается при таких встречах: оцепенение, озноб, шевеление волос на затылке. Но пожалуй самым ярким чувством была тоска одиночества. «Боже,— думал я,— хоть бы кто живой, хоть бы кошка была рядом». Я даже ощутил руками тёплоту кошачьей шерсти, и чуть было не расплакался. Я вдруг увидел свою жизнь в совершенно другом, неожиданном ракурсе: явившись в этот мир, я принял его таким, каким мне его показали. Мне говорили, что мир такой, и я соглашался. Я жил, укрывшись от мира надёжной стеной, построенной теми, кто жил до меня. И теперь вдруг стена рухнула и я оказался с действительностью наедине. Я оказался наедине с той действительностью, с которой люди жили тысячелетиями, пока не был создан великий обман, названный цивилизацией.
Конечно, я пытался сопротивляться, и мой разум искал естественных объяснений. Он выдвигал гипотезы одна другой забавнее. Когда все гипотезы рухнули, я не нашёл довода убедительнее, нежели встать и включить свет. Глупость ситуации прояснилась мгновенно: я перестал видеть фигуру, и больше не знал, где она и что делает, зато она теперь наверняка видела меня гораздо лучше. Таков тайный смысл «лампочки Эдисона-Ильича», величайшего изобретения человечества – сделав невидимыми тех, кто за окном, она превращает нас не то в наглядное пособие, не то в мишень. Смирившись, я выключил свет, лёг, отвернулся от окна, и стал шептать молитвы. Помню, меня трясло, мерещилось, что пришелец заглядывает в комнату, пару раз я даже оборачивался, не выдержав: фигура неподвижно стояла на том же месте. Я не помню как уснул, то ли помогла молитва, то ли потерял сознание от изнеможения. Утром так же ярко светило солнце, и та же птичка пела свою вечную песню.

"История "Пятницы" с прошлого тысячелетия до новейших времён" Часть 7-8

7. «Какое счастье – смерти нет». Зинка.
Оказавшись, неожиданно для себя, главным действующим лицом, а в дальнейшем конечно же и расказчиком вполне традиционного мифа, я стал вспоминать, что знаком с этим жанром издавна. Московский форштадт, городская окраина, в которой мне довелось провести своё детство, был маршрутом моей первой длительной экспедиции, материалы которой так и лежат в глубинах памяти неизученными, а частью и вовсе нетронутыми.
Среди множества ярких воспоминаний, Зинка занимает своё вполне определённое, можно сказать, заслуженное место. Как это ни странно, по прошествии долгих лет, я не могу представить своего детства без этой сумасшедшей старухи. Её образ в странном порядке прочно утвердился рядом с образом моей собственной бабушки. Впрочем, это понятно – Зинка была полным её антиподом. Бабушка – хранительница домашнего тепла, по вечерам у печки рассказывающая сказки, обладательница яркого, экспрессивного характера, умеющая при этом создать в доме атмосферу безопасности и уюта, и Зинка – высокая худая старуха, вечно пытающаяся этот уют разрушить. Её действия порою несли реальную угрозу. Именно с её подачи я смог усвоить физические свойства летящего камня. Не вполне понятные, но без сомнения обидные слова, с убедительностью впервые открывали свой смысл именно в её устах. Бабушка относилась к Зинке молчаливо настороженно и в контакты с ней не вступала. Впрочем, оказались возможными исключения. Зинка знала грибные места, но одна в лес не ездила. Бабушка была страстной грибницей и, для того, чтобы узнать новые места, способна была пойти на компромиссы. Совместная поездка лишила меня сна на долгие месяцы. Как выяснилось, грибы для Зинки были лишь поводом для удовлетворения безудержной потребности в творчестве. Среди лесной чащи, всеми средствами «великого и могучего», она ваяла жуткие образы устного мифа строго по канонам традиции (мои воспоминания об этом свидетельствуют), снабжая рассказ такими яркими подробностями, что даже бабушка, забыв про грибы, останавливалась в смятении, подчиняясь её неистовой харизме. Безголовый покойник по ночам рвался в дом, требуя у незадачливого хозяина череп, лежащий на книжной полке, в руки утомлённого путника, предвещая скорую смерть, падала с дерева Библия в золотом переплёте с золотыми часами на цепочке, блуд, петляя меж деревьев, водил грибника по кругу и завёл-такив болото, где тот едва не погиб…. Костлявые руки рассказчицы так красноречиво иллюстрировали происходящее, звуки её голоса обнаруживали такое богатство оттенков, на лице подлинность описываемых событий получала столь убедительное подтверждение, что не поверить не было никакой возможности. Я был сломлен и растоптан, чувствуя, что проклятой старухе очередной раз удалось сделать своё недоброе дело. На воссоздание разрушенного покоя были брошены все силы моего неокрепшего детского рассудка. Пожалуй, ни до, ни после Зинки, никому не удавалось заставить меня работать с такой самоотдачей. Ставка была высока – важность проблемы не требовала доказательств. Вечный вопрос был поставлен в самой что ни на есть острой форме, и нерешённым оставаться более не мог.
«Всё новое – это хорошо запрещённое старое». Вытесненный в «заоконную тьму», миф в статусе «суеверия» долго пылился на полках моей памяти, в самых её глубинах. Только через многие годы, рассказывая детям традиционные былички, я был поражён тем, как эти тексты оживают в детских душах. Оглушительная тишина воцаряется в классе, стоит лишь прозвучать первым словам заветного повествования. Непослушные, невоспитанные, буйные мгновенно смиряются, ощутив дыхание реальности, которой мы все так страшимся, и потому жаждем понять. Широко раскрытые глаза, светящиеся надеждой, пристально всматриваются в твоё лицо, и, где кончается миф, а где начинается рассказчик, они уже не различают. Быть неискренним в этот момент значит погубить и урок и свой авторитет. С другой стороны, быть искренним предполагает ответственность. Фактически это значит спуститься туда, в сумеречную реальность «приграничья», взять их с собой и провести под своей защитой через все коллизии событий. Если на это хватит страсти, ума и сил, то старания вознаградятся. Мгновения глубочайшей духовной близости бывают наградой, и поистине лучшей награды в наши времена ожидать трудно.
Их потребность в таких «погружениях» необычайно велика, но более поражает другое. Стоит лишь рассказу подойти к концу, как вверх тянутся десятки рук, и из тьмы небытия рождаются удивительные повествования о собственных встречах: «Раньше я жил в коммунальной квартире. Там у всех было мало денег, некогда было умерших людей хоронить. А там уже много было старых людей, и их всех хоронили в подвале. Когда я ходил в тот подвал один … (захотел посмотреть что там, эта, и пошёл туда). Когда я ходил в тот подвал, там надо было наступать на тень. Там был, конечно, и свет, но этот свет не всё просвечивал. И вот, когда я наступал на тень, слышались крики, и духи летали, эта, умерших людей. А когда на свет становился, всё прекращалось. Ещё недавно туда ходил с фонариком. А вот теперь, когда туда приезжаю, уже боюсь в этот подвал заходить» (Дима А. 1 класс). «Какое счастье – смерти нет, есть только тьма, и только свет, всегда попеременно»(Строка из стихотворения «Булата Оккуджавы»).
8. Забодаиха
Стоял пронзительно холодный и яркий мартовский день. С раннего утра мы ходили по селу и разговаривали со стариками, чьи адреса записали в сельсовете. Как я и предполагал, песнахорок найти не удавалось, да и откуда им было взяться в конце XX столетия в стране, где ещё в первую мировую на каждом хуторе было по граммофону. Перейдя оранжевое от солнца вспаханное поле, промёрзшее настолько, что на заледенелых лужах можно было плясать, мы вышли на дорогу и застыли в восхищении. Вдали по шоссе, плавно, как в замедленнй съёмке, на чёрном тонконогом жеребце быстрой иноходью скакала всадница. Прямой стан её в чёрной жокейке грациозно вторил ритмичным движениям скакуна, длинные светлые волосы развевались на ветру. «Хороший знак,— сказала одна из моих спутниц,— неужели к удаче?» Через пол-часа мы вошли в маленькую всего в несколько домов деревеньку, и, отсчитав третий дом с краю, остановились. Приметы совпадали. Постучавшись и не услышав ответа, мы открыли дверь, и вошли в сени. Было тихо. «Хозяйка! – крикнул я,— дома, или нет?» Ответа опять не последовало. Войдя в комнату, мы увидели крупную, могучую старуху, сидящую в постели и мрачно вопросительно на нас глядящую. «Ах вот почему её Забодаихой прозвали,— пришло мне на ум,— небось «забодала» всех вокруг». «Вам кого нужно?» — спросила хозяйка, не вставая с постели, и суровые интонации её голоса повергли нас в некоторое уныние. «Мы, бабушка, ищем старинные песни. Люди говорят, вы их помните». Лицо у бабушки вдруг прояснилось. В первый момент даже показалось, она заплачет: «Господи, деточки! Как долго я вас ждала! Что же вы не приходили? Я вот уж четвёртый год эти песни припоминаю, пою про себя и всё жду, когда вы придёте и запишете». Скрипучий её голос смягчился, стал ласковым, глаза потеплели. Мария Фёдоровна четвёртый год была прикована к постели параличём обеих ног. Её кипучая энергия требовала выхода. Увидев по телевизору, как где-то в России фольклористы ищут песни, она стала припоминать те, что пела в молодости. Как по писанному, практически без наводящих вопросов, рассказала весь свадебный обряд с песнями, ритуалами и обычаями.
Помню, во время рассказа меня вновь поражал язык. Слова, которые она произносила, были привычными знакомыми словами. Ими пользовался и я сам, но почему-то казалось, что в её устах они приобретают другой, то ли незнакомый, то ли забытый смысл. Когда свадебный материал иссяк, она долго и интересно рассказывала о праздниках, а затем незаметно перешла на былички, и я вдруг понял: предметы, которые она упоминает,— это совсем не те предметы, к которым мы привыкли. Её предметы были живыми, и обращалась она к ним, как к живым, это чувствовалось во всём: в её взгляде, в интонациях голоса, в самой форме повествования….
Стоило мне об этом подумать, у меня стало меняться ощущение пространства. Как и предметы его заселявшие, пространство ожило. Казалось, я стал воспринимать его телом – спиной, затылком…. Отчётливо ощутимые токи и вибрации соединили меня с окружающим миром, и это чувство коренным образом меняло всё.
Вернувшись из поездки домой, я испытал наплыв воспоминаний. В детстве, из замкнутого мира городской квартиры, где каждый угол обследован и обжит, и жизнь каждого предмета раз и навсегда получила объяснение и оправдание, я каждое лето вдруг перемещался в иную реальность. Эта реальность имела свою структуру, она была открыта, и границы её терялисьгде-то вдали – в поле или в лесу, а может и где-то дальше – в мечте, влекущей неизвестности. Эта реальность была неисчерпаема по сути, и все предметы, наполнявшие её, приобретали те же свойства. Я до сих пор не решусь сказать, что же это такое – все эти бочки, корыта, лохани, маслобойки, чугуны и ухваты, плуги и косилки …
Предметы, виденные в детстве, стали посещать меня по вечерам. Старое колесо от телеги – то колесо, которое я имел счастье созерцать когда-то в дедовом сарае, заявляло о своём родстве с солнцем. Мне снилась большая потёртая и обветренная колесница, запряжённая огненно-рыжимконём, скачущая по холмам, залитым ярким солнечным светом. Каменный жёрнов, лежащий в кладовке пытался взлететь. Веялка поднимала ветер, перераставший в бурю. Даже мои нынешние городские предметы, которые я, кажется, давно перестал замечать, вдруг ожили. Однажды тихим воскресным утром я почувствовал, что они светятся и издают едва слышные вибрирующие звуки.
Эти ощущения были трудно совместимы с той жизнью, в которую втягивал меня город, и удерживать их долго удавалось с трудом. Но я стал по-новому открывать для себя суть отличий между нашими культурами. В каждой новой экспедиции я окунался в мир, в котором всё было иным. Каждый опыт давал всё больше живого материала, ком первоначальных впечатлений разрастался, и картина становился яснее.

https://vk.com/id168114596
Tags: Культура, Фолк
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment