Сбитнев Сергей (sbitnevsv) wrote,
Сбитнев Сергей
sbitnevsv

Categories:

История фолк-студии "Ильинская пятница" 1

Сергей Оленкин. "История "Пятницы" с прошлого тысячилетия до новейших времён". часть 1-2

Возвращаясь мысленно во времена двадцатипятилетней давности, я всё более осознаю сколь трудные задачи стояли перед нами. Существовало, и сейчас существует множество факторов, отнюдь не способствующих выживанию в Латвии русской студии аутентичного фольклора. Но она жива, и мне порой самому не понятно что заставляет меня упорствовать. Откуда силы, и что за глубинные мотивы движут мною, когда я каждый раз вновь и вновь решаю продолжить.
1. Эмбриогенез.
Кажется впервые я стал обращать внимание на этнографическую песню после истории, произошедшей со мной году в 80-м. Доехав на экскурсионном автобусе до Ленинграда, я попал в больницу с острым приступом аппендицита. Мне сделали операцию, и утром я проснулся в палате в компании двоих молодых людей примерно моего возраста. Один из них, увидев, что я открыл глаза, нетерпеливо произнёс: «Ну, наконец-то! Как самочувствие? Можно включить радиоприёмник?» Получив согласие, он повернул ручку, и комната наполнилась голосами, звучание которых, как иногда мне кажется, я слышу до сих пор. Под остаточным ли действием наркоза, или операционного стресса, восприятие моё было обострено, и возможно именно это стало причиной столь сильного впечатления. Грёза, яркий образ, которым это сопровождалось, запал мне в память, и до сих пор, по прошествии многих лет, я могу воспроизвести его в мельчайших подробностях. Виделся мне деревенский дом с печью, бревенчатыми стенами, простой крестьянской утварью, но звучание голосов рождало всё это, одновременно открываякакой-то глубинный и, как мне казалось, очень важный смысл.
В середине 80-х с двумя студентами Мухинского училища, художниками по металлу, я проплыл на плоту по севернорусской реке Сухоне от посёлка Нюксеница до Великого Устюга. На Сухоне я впервые живьём услышал крестьянское пение. До этого мне, как и большинству городских жителей, казалось невозможным, чтобы в деревнях остались ещё люди, умеющие так петь. Ну разве что в таком «медвежьем углу», как Присухонье! В Нюксенице, в сельмаге, я купил сборник «Песни средней Сухоны», и прямо на плоту стал разбирать ноты с помощью деревяннойблок-флейты, входившей в джентельменский набор любого уважающего себя «свободного художника» того времени. Более всего меня поразило насколько точно напевы передавали облик края, медленно плывущего мимо нашего двухъярусного бревенчатого плота, зависшегопо-середине фарватера.
Конечно, мы останавливались, чтобы глубже окунуться в жизнь этого края, и многое осталось в памяти на долгие годы. По берегам встречались традиционные сёла, стоящие здесь Бог знает с каких времён, и леспромхозовские посёлки, построенные относительно недавно. Их разительные отличия бросались в глаза сразу, стоило лишь направить плот к берегу.
В сёлах большие красивые, иногда двухэтажные избы, украшенные деревянной резьбой, часто с крыльцом, как в сказочном тереме. Дороги обнаруживают признаки ухода. На случай распутицы, вдоль улицы — деревянные тротуары, по которым жители ходят в домашних тапочках. Первая попавшаяся на улице старушка сразу обратит на вас внимание, ужаснётся длинному пути, который вам пришлось преодолеть, пожалеет, и тот час по-матерински озаботится вашим обедом. Однажды мы зашли к девяностодвухлетней бабушке, одиноко жившей в большом двухэтажном срубе. Сразу бросились в глаза свежепобелённая печь, чистая скатерть на столе и полотенца на иконах, и, что больше всего поражало, белый выскобленный пол. У бабушки не было родственников,— за домом ухаживала она сама. Постучавшись, и не получив ответа, мы отворили дверь в комнату и увидели хозяйку, сидящую к нам спиной, и явно не слышащую прихода гостей. Я бывал раньше в таких ситуациях, и знал как пугаются пожилые люди неожиданного оклика. Но она спокойно повернула голову и взглянула на нас со светлой улыбкой. Улыбка вовсе не исчезла с её лица при виде трёх незнакомых парней. В ней появилась нотка удивления, не беспокойства или страха, а естественного удивления. Это так противоречило моему городскому опыту, что заставляло задуматься.
2. Закон реки.
На второй день плавания мы в сумерках не справились с управлением, выскочили на перекат, и слёту сели на камни метрах в пятидесяти от берега. Быстро стемнело и избы на берегу стали едва различимы. Вода под брёвнами плота угрожающе ревела. Пришлось отказаться от попыток перебраться на берег вброд – течение было столь сильным, что сбивало с ног. К тому же было страшно, что вода вдруг поднимется и унесёт плот с палаткой и вещами. Мы решили «выставить караулы» и ночевать на реке. Ночь выдалась неспокойная, и, когда утром, сильно помятые, мы высунулись из своей палатки, то увидели большой катер, стоящий возле причала в сотне метров от нас, и людей, глядящих на наш плот с удивлением. Днём лезть в воду было не так страшно, и вскоре мы были у катера, на корме которого, как последняя наша надежда, лежал длинный трос. Но капитан достал лоцию, показал нам рельеф дна, и надежда наша начала гаснуть. Судя по карте, подъехать к плоту на длину троса не было никакой возможности. Мухинцы были пермяками, провели детство на Каме, и с речной стихией были «на ты». Один из них разделся, и, меняя направление, несколько раз прошёл от катера до каменной ловушки, в которой нам довелось провести ночь. Везде по пути были камни и опасность для катера определённо существовала. Хотя были чистые места, но попасть в них при таком течении было не так просто. Мы совсем приуныли – на третий день плавания лишиться плота, с таким трудом и тщанием построенного, было грустно. Глядя на нас, капитан неожиданно махнул рукой и воскликнул: «Бог с вами, ребята, жалко мне вас. Я рискну, но если утоплю катер – мне за него всю жизнь не расплатиться». Подъехав к плоту поближе, капитан бросил якорь, и вскоре между катером и плотом зазвенела тетива троса. Увы, выступ одного из камней не давал плоту соскользнуть, и катеру необходимо было приблизиться к берегу ещё на пару десятков метров. Чуть не скребя дном по камням, капитан медленно двинул катер к берегу, снял плот с каменной западни и пришвартовал его к причалу. К нашей великой радости, мы получили свой плот, и катер остался целым и невредимым.
Случилось это в самый разгар борьбы с алкоголизмом. За несколько дней до события, в нескольких десятках километров от нашего злополучного переката, в городе Тотьме было объявлено, что впервые после длительного перерыва в магазин завезут водку. Люди, простоявшие в очереди всю ночь, к утру смели милицейский кордон и чуть не разнесли магазин, затоптав насмерть нерасторопного пенсионера. Заранее учтя обстоятельства, мы предусмотрительно взяли с собой несколько бутылок из Питера, и, конечно же, две из них решили подарить капитану. Каково же было наше удивление, когда он наотрез отказался их взять. «Если вы не пьёте, эти бутылки вам всё равно пригодятся»,— уговаривали мы его. «Нет, ребята. У нас такой закон на реке: сегодня я вас выручил, завтра я сам, может быть, попаду в беду, и тогда вы мне поможете. И водка тут не при чём».
Закон реки действовал и на суше. На протяжении всего пути мы сталкивались с его проявлениями, и это первое, что вспоминается мне в связи с поездкой. Я ехал на Сухону услышать песни, услышал их, но при этом столкнулся с чем-то, что произвело на меня впечатление пожалуй более сильное, нежели проникновенное звучание древних напевов. Люди здесь совсем по-другомуотносились друг к другу, и, уходя в деревню на целый день, мы оставляли плот со всем скарбом на реке, не опасаясь вернуться к пустому месту. Мы ходили в сёла покупать молоко, но нам наотрез отказывались его продать, и целыми подойниками отдавали даром, объясняя это трудностями нашего пути, удалённостью от родных мест и связанными с этим неудобствами. Мы беседовали с сухонскими крестьянами, и от разговоров всегда оставалось ощущение, что удалось побывать в стране детства, посидеть возле топящейся печки родного дома и послушать рассказы собственной бабушки. Под конец поездки я обнаружил, что стал доверять людям, и в городе долго испытывал чувство неловкости, затрудняясь сохранять в себе это доверие и далее. Я обнаружил, что отличаюсь от жителей глухих присухонских сёл, и жизнь в большом городе является источником этих отличий. Я открыл для себя несходство двух культур, носителем одной из которых являлся, не вполне отдавая себе отчёта в её сути, впервые понял что значит осознать себя, столкнувшись с жизнью, идущей по другим законам. Впервые во время этой поездки мне удалось понять, что для их культуры глубина и искренность отношений между людьми является приоритетом, отодвигающим на второй план многое из того, что является важным для нас.
В леспромхозовских сёлах всё было прямой противоположностью. Грязные разъезженные дороги, вдоль которых длинные, плохо срубленные, безликие бараки на две, а то и три семьи каждый. Из дверей одного барака нас чуть было не облили помоями, да ещё и обругали за то, что «шляемся где ни попадя». Впрочем, в таком посёлке встречный скорее всего не обратит на вас никакого внимания, разве что выпил, и хочет поговорить.

"История "Пятницы" с прошлого тысячилетия до новейших времён". часть 3-4
3. «Петухи не поют, люди не встают».
Вторым, не менее сильным, но, в отличие от первого, страшным впечатлением от поездки, были свидетельства умирания традиционного села. Мы сталкивались с ними повсеместно, но первая встреча осталась в памяти ярче других.Через пару дней после благополучного освобождения, на исходе дня мы подплыли к живописному селу, расположившемуся на высоком крутом берегу. Солнце садилось, и песчаный обрыв, а также фасады домов с палисадами, балконами, наличниками, полотенцами, и прочими убранствами, которыми так богата деревянная архитектура северного села, был залит глубоким пурпуром. На краю обрыва виднелся высоченный металлический крест с декором и табличкой, предполагавшей наличие надписи. Каким-то особым спокойствием и величием веяло от этого пейзажа, и, проплыв несколько сот метров за село, мы остановились на ночлег в небольшой речной бухточке. Устав с дороги, мы решили отложить поход в люди до утра, наловили рыбы, поужинали ухой, и, напялив на себя всю имевшуюся одежду, забрались в спальники.
Утром я проснулся от невыносимого холода, единственным спасением от которого было купание в ледяной реке. Проделав эту спартанскую процедуру, я взял фотоаппарат, большую банку для молока, и отправился на разведку. Уже на подходе стало заметно неладное: вдалеке виднелись крепкие, ухоженные срубы с цветниками, огородами, выкошенными лужайками, деревянными тротуарами, но во всём этом чего-то не хватало. Чего именно, трудно было понять, но в душе рождалось тяжёлое предчувствие. В окнах не было света, что можно было объяснить ранним часом, обычной крестьянской бережливостью, да и причина тревоги была явно в другом. Вдруг гулкий стонущий звук разнёсся по реке, и вдалеке протяжно отозвалось эхо. К тому времени я уже знал,— так падают сосны с обрыва, размытого речной волной. И вдруг стало ясно: село охвачено странной тишиной. Не слышно собачьего лая, мычания коров, скрипа открываемых ворот, других звуков, составляющих обычную звуковую «ауру» живого человеческого пристанища. Вспомнилась загадка: «стоит село …. петухи не поют, люди не встают». Подойдя к крайним избам, я убедился, что они действительно в полном порядке: занавески за оконными стёклами, поленицы дров, заготовленных на зиму, всё это намекало на то, что село обитаемо. Создавалось впечатление, что хозяева отлучились ненадолго, повесив на двери замки, но мёртвая тишина не нарушалась ни единым звуком, и трудно было объяснить, почему так молчаливы «братья наши меньшие», без участия которых немыслима жизнь крестьянского хозяйства. Чем дальше я продвигался по пустынной улице, тем большая тоска овладевала мною. Казалось, что я схожу с ума. Чего только не мелькало в голове: «зона», «сталкер», радиация, эпидемия … Село было большое – домов пятьдесят, и его опустошённости трудно было найти рациональное объяснение.
Вернувшись к плоту, я разбудил друзей, и мы вместе отправились решать эту трагическую загадку. Пробродив с пол-часа по пустынным улицам, мы увидели вдалеке старушку, медленно движущуюся в нашу сторону. Одинокая фигура выглядела как привидение, и в первый момент я поймал себя на мысли, что в глубине души испытываю необъяснимый страх. Бабушка, тем не менее, приблизилась, с удивлением на нас поглядывая. Она оказалось вполне живой, и вскоре из её уст мы узнали печальную историю села Дмитриевского.
Всё было до обидного просто. Районное начальство по приказу из центра, в рамках политики «укрупнения», приказало жителям села переехать на «центральную усадьбу» — населённый пункт, в который свозили жителей мелких окрестных деревень. Дмитриевцы на общем собрании решили приказу не подчиниться, и во что бы то ни стало не покидать родных мест. Дедовские дома справленные, ухоженные, «гордые» своей столетней историей, густо заселённые образами и видениями давно прошедших, но незабвенных дней, были явно милее им, нежели благоустроенные, но чужие и безликие бараки «центра». «Вы посмотрите на эту красоту»,— говорила бабушка, поводя рукой вокруг,— «Ну как можно отсюда уехать добровольно. Сначала закрыли магазин,— это мы пережили – закупали в «центре» на месяц. Затем закрыли школу – тут уж пришлось труднее, зимой по темноте через лес семь километров не очень-то поездишь. Да и дорогу иной раз так заметёт, что ни с места. В конце концов отключили электричество. Живали раньше и без света, но теперь уж поотвыкли, и хочешь, не хочешь, пришлось перебраться. Как подумаю, что уж не жить больше в своём селе, плакать хочется. И село ведь знаменитое – Хабаров, великий путешественник здесь родился»,— бабушка указала рукой на крест, возвышавшийся на обрыве,— «Мы даже в Москву писали, чтобы памятник ему поставили, куда там. Мужики сами скинулись, и как смогли смастерили».
* * *
Ближе к концу путешествия нам пришлось стать свидетелями смерти ещё одного села, на этот раз оставленного жителями много лет назад. На карте-лоции, подаренной какой-то доброй душой на одной из стоянок, был обозначен населённый пункт под названием Брызгалово, возле него перекат — Брызгач. Мы узнали его издалека: вода у поворота со странным искрящимся налётом, виднеющимся сквозь туман – для ясного дня явление неожиданное. Ближе оказалось, что поверхность реки сплошь покрыта брызгами, создаваемыми прорывающейся сквозь камни водой. Тут и там возникали и исчезали маленькие радуги. Зрелище было столь завораживающим, что, не смотря на быстрое течение, мы не поленились причалить. Пологая часть берега шире, чем обычно,— лишь метрах в ста от воды начинается высокий обрыв, к самому краю которого на вершине вплотную подступает густой лес. Видно было, что берег сильно страдает от паводков – внизу упавшие деревья. Зато на пологой части среди валунов, поросших голубыми и оранжевыми мхами, невиданное разноцветье и разнотравье. Даже удивительно, сколько растительности порождают эти луга, сколько силы и цвета вкладывает в них земля, так редко и недолго балуемая теплом скупого северного солнца. Обнаружив за кустами дорогу, ведущую вверх, мы пошли по ней и вскоре остановились, поражённые открывшейся картиной. Длинный ряд могучих срубов расположился вдоль просеки, намекающей на то, что когда-то здесь была деревенская улица. Везде следы тяжёлой неравной борьбы. Творения человеческие, брошенные творцом, обречённые в одиночку сопротивляться натиску безжалостной природы, умирали, изо всех сил стараясь не потерять былого достоинства. Крыша ближайшего дома вместе с перекрытиями второго этажа рухнули, и в открывшееся пространство высунулся уже ствол дерева, ветви которого маячили в пустых оконных проёмах. Остальные срубы держались, но стихии давно хозяйничали в комнатах, и на всём лежала печать тлена. Удивительно, в печах стояли чугуны, а на полках посуда, и почти в каждом доме ткацкий стан, кое-где даже заправленный, как-будто хозяйка ушла с надеждой вернуться, чтобы закончить начатое полотно.
На лужайке из травы виднелся обелиск со звёздочкой на верхушке, как на могиле красноармейца. Продравшись сквозь густые заросли поближе к обелиску, мы разглядели надпись: «Родина моя! Любил ли кто тебя как я!» — в память о последней встрече жителей села». И дата. Мы опоздали на эту встречу ровно на пять лет.
4. Серёжа.
Как я уже говорил, именно на Сухоне я впервые живьём услышал традиционное пение. Собственно за этим я туда и ехал, будучи уверенным, что в глухих присухонских лесах наверняка затерялись деревни, куда не добралось губительное влияние цивилизации, и может быть есть ещё люди, умеющие петь так, как тысячелетиями пели их предки. За этим не надо было ехать далеко,— такое пение можно было найти даже в Риге. Но тогда я об этом не знал, и, если бы мне сказали, не поверил бы. Мне хотелось найти традицию в глуши, и я там её нашёл.
Мы оставили плот с палаткой и пошли вглубь леса, где на расстоянии нескольких километров от реки стояла деревня, и в ней, как нам сказали, жили бабушки, поющие «старинные песни». Ночью прошёл ливень, глинистая дорога размокла и идти по ней было настоящим испытанием. Сапоги увязали по колено, вытащить их было почти невозможно. Пришлось разуться и, не смотря на холод, идти босиком.
На подходе к деревне мы столкнулись с подгулявшим парнем, который вероятно направлялся в посёлок, в надежде продолжить веселье, но, увидев редких гостей, тот час же охотно согласился нам помочь. При Серёжином энергичном содействии мы уговорили трёх бабушек собраться вместе, и что-нибудь нам спеть. Они были весьма преклонного возраста, одна даже не смогла идти самостоятельно, и мы почти несли её через всю деревню под руки. «Мучаем бедных бабулек,— думал я по пути,— какое уж пение,— тут бы на ногах устоять».
Мы оказались в светлице севернорусского дома в компании деревенских бабушек, проживших свой век в глуши, вдали от цивилизации, всю жизнь копавшихся в земле, видевших лишь огород, поле, лес, да свою бревенчатую избу, неграмотных, а потому не читавших книг и не приобщённых ко всему тому, без чего определённо немыслима «культурая личность». Одним словом, темнота и деревенщина.
Уже после нескольких фраз мне стало неловко за свои мысли: мир, открывавшийся за их словами, был уж никак не беднее, а во многом явно богаче моего. Определённо ярче и живее был их язык. Знакомые слова обнаруживали неожиданные оттенки смысла, их фонетика поражала. Всё вместе создавало впечатление необычайной цельности и самодостаточности.
Почему-то вдруг я стал ощущать искусственность своих взглядов, своей жизненной позиции. Маска, которую я на себе обнаружил, мне совсем не нравилась. Постоянно казалось, что они видят меня насквозь, но из чувства такта чего-то не договаривают. При встречах с пожилыми крестьянами, теми, кого называют носителями традиции, я потом не раз испытывал подобное, но, кажется в этой глуши наиболее отчётливо. Иногда мне в голову приходит мысль, что я и ехал именно за этим. У меня была потребность взглянуть на себя со стороны, а городское окружение такой возможности не давало.
Они долго не могли запеть, шутливо кокетничая: «Пусть Манька зачнёт, у ей зубов больше»,— «Не! Ты зачинай, ты слова помнишь, у меня голова уж дырявая»… Когда наконец начали, я забыл включить магнитофон: ком подкатил к горлу, перехватило дыхание, а на глаза навернулись слёзы. Первая записанная мною песня навсегда осталась без начала. Их высокие, яркие голоса слились, создав явственное ощущение энергетического поля над головами. Казалось невероятным, чтобы маленькие и совсем слабенькие старушки могли производить звук такой силы. Этот акустический эффект с яркостью проявляется именно в этнографическом пении, как неизбежное следствие некоторых важных особенностей их культуры. В тот момент, однако, я об этом не знал, и испытал странное, почти мистическое ощущение.
Бабушки пели в основном поздние песни, но в таких тонкостях я в те времена ещё не разбирался. Меня поразило то, как органично возникала песня из их непринуждённых совместных усилий. Было очевидно, что пение для них так же естественно, как речь или молитва. Это был один из способов общения, столь же привычный для них, как и все остальные. Здесь не было никакой внешней цели: они пели потому, что им нравилось петь, потому, что они с детства к этому привыкли и умеют получать от этого удовольствие. Удовольствие от звука, от его энергии, от того, что этот неистовый, рвущийся вдаль звук им подвластен. Удовольствие от свободы, от того, что каждая строка создаётся заново, практически исключая повторы, и заранее ничего не известно, а всё сложится так, как ты сам решишь в надлежащий момент. Удовольствие от того, что решают они вместе, открываясь друг дружке в песне, каждый раз сближаясь всё более и, слаженностью звучания, подтверждая свою близость. Кроме того чувствовалось, что они глубоко переживают сюжеты песен, и это переживание является важной частью их жизни.
В целом от встречи у меня осталось радостное ощущение. Я был горд за бабушек, за то, что благодаря им это уникальное искусство дожило до наших дней, за весь свой народ, за себя. Я добился того, чего желал. На фоне дурных предчувствий раннего перестроечного времени, я вдруг ощутил, что в мире ещё живо нечто неподвластное действию лукавых сил.
Мы вышли от бабушек в необычайно светлом расположении духа. Серёжа, наш добровольный проводник, был доволен тем, что смог нам помочь. «Тебе повезло, Серёжа,— сказал я,— ты можешь слушать бабушек хоть каждый день. Слушаешь? Нравятся тебе эти песни?» Серёжа вдруг помрачнел и отвёл глаза. Я был в упоении, совершенно потерял связь с реальностью и не чувствовал затруднений, которые вызвал у нашего спутника своим внезапным вопросом. После небольшой паузы, я повторил вопрос: «Так тебе, Серёжа, песни нравятся?» Серёжа повернулся ко мне и неожиданно резко произнёс: «Ненавижу. Всё, что угодно,— американское, чехословацкое только не это».

https://vk.com/id168114596
Tags: Культура, Фолк
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments